Арбузы и батин ремень

      Домой шли молча. Батя шагал впереди, то и дело нервно оглядываясь на плетущегося сзади сына. Петька шел невеселый, на батину спину поглядывал колючим взглядом.       Мысль о том, что друга поездом разрезало, Петьку больше не донимала. Хорошо бы, конечно, сбегать к Серебровым, узнать как Степка — живой ли, здоровый ли. Только жили они в другом конце деревни, не по пути, а батя был настроен решительно — вон даже руку Петьке на спину положил, к воротам подталкивает, рыпнешься — рубашку в кулак сожмет, да за шкирку домой поволочет.       Петька убегать и не собирался. А смысл? Степки дома, может быть, и нету — отсиживается где-то, а Петька из дома никогда не сбегал, знал, что батя лютовать не станет, но если заслужил — все равно ремнем выдаст, хоть сразу, хоть потом. Уж лучше сразу! «‎Доверительные отношения с ремнем»‎ — так батя про него шутил.       Во дворе Петька присел на завалинку, потрогал осторожно коленки — саднило. Отец сел рядом.       — Бать, — начал Петька, — а солью из ружья больно?       — Надеюсь, что больно!       Петька удивленно на него посмотрел.       — Ты лучше подумай, как было бы больно, если бы у сторожа ружье не солью было заряжено, а обычными патронами. — Отец взглянул Петьке в глаза, и тот виновато отвернулся. — А что было бы, угоди ты под поезд? Что было бы, упади ты с вагона на полном ходу? Стоят этого арбузы?       Петька молчал, поглаживал разбитые коленки. Отец это заметил:       — Снимай-ка брюки.       — Прямо здесь пороть будешь? — Петька покрутил головой, понуро оглядывая двор.       — Ноги твои посмотрю, дуралей!       Петька спустил штаны. Отец покачал головой, глядя на сбитые в кровь колени. Пошел в дом, вернулся с бутылочкой зеленки и ватой.       — Лучше совсем брюки сними, а то испачкаем. Да и все равно потом снимать... — Батя аккуратно мазал Петькины колени зеленым. — С чего вы, дураки, взяли, что там арбузы?       — Степка сказал! Он от дяди своего услышал.       — Значит, Степкина была идея. Ясно.       — Нет, не Степкина! Я... — Петька замялся. — Я же сам с ним пошел!       — Выгораживаешь. — Кивнул отец. — Твоя беда, Петь, что ты своей головой не думаешь. Какие арбузы в июле? Когда мы арбузы-то едим?       — В августе. Что же, надо будет в августе идти?       — Ну, сходи. — Отец сильно прижал вату к ранке, и Петька взвыл. — Сходи, сынок. Если мало теперь покажется!       — Я не это имел в виду! — Петька зашипел от боли.       — Руки покажи! Тоже сбиты?       Конечно, ладони тоже были содраны в кровь. Батя обработал их аккуратно, но Петька все равно стонал и приговаривал: «Больно».       — Больно, сынок. А будет больней!       Петька разулся, вылез из штанов, чтобы ткань ссадин не касалась, остался в трусах. Солнце клонилось к закату, раскрашивало вечер розовым. Посидели немножко в тишине.       — Всю жизнь меня бить будешь! — пожаловался Петька.       — Нет. Только пока не поумнеешь и не перестанешь нарываться! — Отец положил ему руку на плечо. — Думаешь, мне это нравится, Петь?       Петька пожал плечами.       — Думаешь, мне тебя не жалко? — отец вздохнул, — жалко, Петь. Очень жалко. Пойдем.       

***

      Дома батя с сомнением глянул на диван и на разодранные Петькины колени.       — Ну, давай, как в детстве. — Отец кивнул на стол. — Забирайся, да трусы спускай.       Петька улегся, потянул спереди майку пониже, чтобы голым животом по столу не елозить. Батя снял ремень, встал сбоку.       — Мне, Петь, тебя очень жалко! — Отец положил первый удар поперек ягодиц. — Но, пока ты не начнешь думать головой, — Еще один хлесткий удар впился в Петькину задницу, — придется действовать по-старинке!       Дальше удары посыпались без нотаций. Петька терпел молча, сколько мог — удара до шестого, потом застонал.       После десятого стал вскрикивать — отец порол сильно. Задница краснела, широкие полосы ложились слоями, там где следы от ремня пересекались — начинало темнеть.       Как всегда, когда отец порол сильно, в Петьке просыпалось упрямство — он закусывал губу, терпел из последних сил, лишь бы не закричать, слабость не показать. В ответ в душе расцветала обида.       Зад болел уже здорово. Отец третий десяток прописывал. Петька ногами до пола доставал, но под ударами начал дугой выгибаться, ногами засучил, как в детстве. Терпел уже из последних сил, стоны так и рвались.       Отец и сам понимал, что пора заканчивать. Задница Петькина уже смотрелась как расписная. Хоть и взбесила мальчишкина выходка, а меру надо знать. Плохо, что Петька молчит, очень плохо. Значит, опять надуется, значит опять он перестарался!       Отец убрал ремень, положил сыну руку на спину:       — Петь...       Тот поднялся, натянул трусы, утер со щек слезы. Отец хотел было взять его за плечо, но он дернулся, пошел к себе, лег на кровать лицом в подушку.       

***

      Обедать Петька не вышел — это было ожидаемо. Бате, конечно, одному за столом сидеть было тяжко, кусок в горло не лез. Поел кое-как, отложил сыну, что повкусней да помясней. Пошел проведать: Петька так и лежал носом вниз — третий час уже. Как услышал, что отец идет, повернулся чуть на бок, к бате спиной.       Отец присел осторожно на Петькину постель, положил руку ему на спину, погладил. Тот лежал, словно каменный.       — Сердишься?       Петька в ответ молчал. Отец вздохнул, укрыл сына покрывалом. Посидел еще немного, подбирая слова, но так ничего и не сказал.       До вечера батя кучу дел по дому переделал. Потом сходил к Серебровым, выяснил, что Степка дома, окружен заботой и любовью целой толпы горластых родственников, живой и почти невредимый. Приготовил на ужин любимые Петькины голубцы, сварил Петькин любимый компот из сухофруктов. Перед самым ужином пришел к сыну поговорить:       — Больно, Петь?       — Больно.       — Может полотенце приложить?       — Не надо. — Буркнул Петька.       — Приходи ужинать, сынок.       — Не надо.       — Обижаешься?       — Нет. — Петька грустно вздохнул, пожал плечами.       — Ну, а чего тогда? — батя погладил его по спине.       — Ничего. Просто не хочу.       Отец посидел еще немножко рядом. Помолчал. Ужинать одному не хотелось. Петька, кажется, засыпал — и к лучшему. Батя хотел было его растормошить, заставить раздеться, лечь под одеяло, но решил не будить.       

***

      Курить отец бросал много раз — и каждый раз навсегда. Заначенная с прошлого раза пачка уже успела пожелтеть. На душе было так погано, что пришлось её достать из щели за печкой. Отец вышел на улицу, закурил. Руки дрожали — и от новостей сегодняшних про Петькину глупость, и от ремня, и от того, что с сыном поссорился. Петькину боль отец чувствовал в груди, и каждый раз давал себе слово, что за ремень берется в последний раз — выходило, как с курением.       Батя затянулся, сказал тихонько: «Твою мать» и вмазал со всей силы кулаком по бревенчатой стене.