Донор жизни

      Осаму Дазай давно ушёл из мафии, что заметно повлияло на Чую – парень стал молчалив и все больше времени проводил сидя в одиночестве. Единственное, что хоть как-то поддерживало существование Накахары по сих пор, было ровным стуком в ушах – сердцебиение Осаму. День и ночь юноша вслушивался в него, изредка учащенное или напротив, более спокойное, будто бы следя за тем, что делает его родственная душа; спит ли, подвергаясь кошмарным снам? Спешит ли за несколько минут до закрытия в магазин? Иначе для чего он вдруг решил пробежаться без пяти двенадцать? Существование его, казалось, волочется по самому дну заболоченного озера, из которого он едва ли сумеет вылезти. Казалось бы, невелика беда, а спать не велит. Не сказать, что Чуя совсем уж отчаялся или ходил в депрессии, вовсе нет. Может он и стал уделять одиночеству времени больше, чем людям, но сильно не тосковал. Просто тщательнее вслушивался в ровный стук. Тот четко, мерно отбивал свой ритм, будто следует своеобразному метроному. Тик-так, ту-дум, тик-так, ту-дум.. В один из таких вот одиноких вечеров сделалось ему особенно скучно. Он закрыл глаза и представил, как Осаму говорит с ним. Он всегда говорил просто и непринуждённо, даже насмешливо, но Накахара слышал, как учащалось его сердцебиение всякий раз и про себя посмеивался. Он вновь воспроизвел в памяти: "Чу-у-уя-я~" — игриво зовет заскучавший Осаму, будто нарочно наклоняясь к его лицу слишком сильно, усердно вглядываясь в уже раздраженные глаза. Дазай спокоен, на его губах лёгкая ухмылка, но стоит парню приблизиться на встречу и оба отчётливо слышат, как ёкает сердце Осаму. Накахара еле сдерживает смех и приближается ещё, затем целует. Не очень уверенно, с неким трепетом, но Дазай отвечает ему. И сердца обоих сбивают свой спокойный ритм.       Накахара не может сдержать улыбки. Он тогда убежал, краснея и жутко стыдясь, но теперь вспоминает с теплом. Парень хмыкнул, укладываясь спать. Завтра его ждёт, такой же как все прошедшие, день, полный ожидания...       Утро началось с тревожного чувства, будто за ночь кто-то успел переставить мебель или повесить другие шторы на окна, может даже изменить что-то в самом Накахаре! Словом, что-то изменилось, но, к величайшему изумлению, обстановка была всё та же. Юноша сел в постели и почесал затылок, силясь понять, что же не так. Может он просто не выспался? Но вскоре он понял то, чего лучше бы не понимал. Тишина. Вязкая и противная, заполнила голову тяжёлым дымом, звуча в ушах вместо привычного ритма. Чуя сидел на кровати в немом ужасе, в произошедшее не хотелось верить. Дазай Осаму, самый любимый им когда-либо человек... мертв? Плотные стальные клешни сомкнулись на горле, сдавливая его и панически останавливая дыхание, воздуха не хватает. Может это просто шутка? Бред. Изображение перед глазами задребезжало и поплыло, расплываясь тонкой липкой дымкой, топя Накахару в тоскливом омуте сомнений и полной апатии. Стоит ли ждать? Надеяться на чудо, прислушиваться к звенящей мёртвой тишине в надежде услышать столь родное, изредка раздражающее, но теперь настолько желанное, биение сердца Осаму? Или лучше будет оборвать нить жизни, дабы воссоединится с ним в загробном мире?.. Чуя тяжело, с усилием поднялся с кровати и, не сразу, побрел к столу. Как в тумане бледные дрожащие руки шарили в ящике, ища нужный предмет. Вот он — длинные пальцы ухватились за канцелярский нож и поднесли его к безумно распахнутым глазам, кровь стучала в ушах, яркий аффект захлестнул с головой, сметая на своём пути остатки здравого разума... Очнулся парень лишь на мгновение, взглянул на лужи алой жидкости, увеличивающиеся на глазах, а затем пошатнувшись, рухнул оборванной марионеткой.       В этот самый момент где-то в областной больнице, очнулся от комы пациент Дазай Осаму, с резким вдохом распахнув коньячного цвета глаза. Медсестра, стоявшая у койки, сию же секунду отправилась за врачом сообщить об этом и перевести пациента из стационара. Сам же пациент не сразу осознал где находится, что за трубочки воткнуты в вены и как он сюда попал. Первые минуты он вообще ничего не понимал и не думал в целом ни о чем. Спустя, наверное, довольно большое количество времени, мозги начали шевелиться. Дазай напряг память, гадая, как же он очутился здесь и что это за место. Последнее, что он помнил – боль. Жгущая до онемения конечностей, заставляющая трястись в лихорадке, изолирующая от звуков и даже от собственного крика, но только не от привычного ровного стука, он был с Дазаем всегда. Чёткий, привычный ритм. Его он, в отличие от всего остального, помнил и знал всегда. Однако не сейчас, в настоящий момент он куда-то запропастился, словно громкость убрали на минимум, оставив парня одного среди пищания больничных аппаратов. Не то чтобы Осаму часто слушал надоедливый ритм, он давно уже свыкся и позабыл о существовании чужого пульса близь своего собственного, но отсутствие было заметно. Становилось некомфортно, словно идя в толпе, он ненароком упустил руку проводника и заблудился в потоке чуждых лиц, бессмысленно бредущих за стадом, а делать этого было никак нельзя. Осаму ещё не полностью пришёл в норму, потому не быстро сообразил, чем чревато отсутствие пульса и кому он ранее принадлежал. Парень вяло повернул голову – на большее сил не хватило – и осмотрел сплошь утыканную капельницами руку. Пришли врачи, начали говорить что-то о чудесном выздоровлении, о том, что от клинической смерти можно спасти максимум за семь минут и Дазай почти что воскрес, очнувшись спустя несколько часов.. но тот слушал их вполуха, не особо понимая о чём идёт речь. На душе поселилось тяжёлое чувство, будто бы его предали вот так оставив одного посреди больницы, в самый важный момент бросили, а добрая улыбка друга сменилась хищным оскалом. Беззащитный ребёнок преследуемый волками – вот кто он, по собственному мнению. —... так же это может быть связано с "родственной душой", если один из вас умирает раньше времени - другому достаётся остаток жизни умершего, но, разумеется, это только выдумки, ха-ха... – Вернувшись из раздумий в реальность уловил Дазай слова врача. В голове сложился некий пазл – отсутствие сердцебиения соулмейта, волшебное возвращение к жизни... Это более чем странно; А врач продолжал разглагольствовать на тему клинической смерти и похоже надоел монотонной бубнёжкой даже коллегам. Были бы силы, Осаму обязательно заткнул бы источник раздражения, ушёл бы и.. и лёг бы в самом тёмном уголке, поджав к себе колени, а ещё лучше – прекратил бы существовать. Даже дыхание сейчас даётся крайне тяжело, будто бы лёгкие заполнили булыжником, а на веки приклеили по огромному такому бревну. Иначе от чего так болят с трудом раскрытые глаза? Да и для чего нужно было их раскрывать? Увидеть яркий свет лампы и равнодушные лица врачей? Даже в зеркало смотреть приятнее, чем в их глаза. Резко в не до конца отошедшую голову ударило смутное воспоминание. Далёкий, до боли знакомый голос эхом отразился в сознании – "да мне даже в зеркало приятнее смотреть, чем в твои глаза. Холодные и ненастоящие, самому не противно от фальши?.." – Рыжая чёлка заслоняла и без того стёртое временем лицо. Старомодная дурацкая шляпа в углу, больше сожалеющий, чем злобный, тон собеседника... И боль. Теперь уже другая, ловко пронзающая сердце в самую слабую точку. Судорожный вздох, комок в горле, перед глазами туннель из образов. Чья-то улыбка, смех, а затем сразу крик - отчаянный, наполненный болью, посылающий далеко-далеко, туда, откуда сейчас наверное и вырвались воспоминания. Крик сквозь слёзы. Туннель так и не закончился, а память проснулась и на моменты из детства. Комок в горле нарастает, как клубок страха и ужасов, рвётся наружу, как всегда не вовремя.       Тут Дазай вновь проснулся. Похоже ему что-то вкололи или он просто вырубился от слабости, но не суть. Гораздо важнее вспомнить. Что? Да вообще всё. Но самое гавное сейчас вспомнить хотя бы лицо своей родственной души, отрыть в памяти имя он и не надеется – слишком давно произносил его. А когда, уж и не вспомнить, тут бы самого себя не забыть. Снова пришли врачи, взяли кровь на анализ, переставили капельницы и покинули его койку. В голове Осаму сравнил их с падальщиками, обобравшими добычу до костей и тут же потеряв интерес, отправились обобрать следующую жертву – нового пациента. С чем связана подобная ассоциация точно не скажешь, воспалённое сознание сейчас пребывало в прострации, не обращая внимания на происходящее в целом, а поток смутных образов бил не переставая, словно в капельнице было не лекарство, а галлюциноген. Рыжие волосы и дурацкая шляпа – это он помнит чётко. Из глубин сознания выплыло ещё кое-что: в воспоминании эти самые волосы лезли в лицо из-под его собственных рук, а небесные глаза наполнены слезами, что паренёк тщетно пытался скрыть от Дазая, пряча лицо в его груди. Воспоминание испарилось так же неожиданно, как и появилось, оставив за собой лишь туманно тёплый след и еле ощутимое чувство вины, перекрываемое тягучим, непроглядным унынием. В душе защемило – те слёзы лились именно по его милости, но кому глаза принадлежат даже не помнит. Точнее, принадлежали. Вспомнились вчерашние слова врача — "..если один из вас умирает раньше времени..." — раньше времени это явно не от старости, так от чего же сапфировые глазки теперь остекленели и невидящим взором уставились в потолок? По своей ли воле покинули этот мир или же навечно остановлены чьей-то злостной рукой? А может виной всему он сам?... Вспомнилась строчка из некогда любимой им песни – "..главное - успеть потанцевать..". Успел ли рыжий парень из воспоминаний?