Случайно всю Вселенную

      Андрей на эту Европу врывается в чём-то как ракета, со скоростью звука примерно. Ещё вчера он не ехал никуда вообще, только молчаливо рассчитывал на то, что может быть, как-нибудь и всё-таки. А уже сегодня суетливо пакуется, потому что завтра надо быть в Таллине, послезавтра — повторять программы на эстонском льду и вообще «в смысле ты ещё не сидишь на чемодане».       Андрей и на чемодане, и на нервах. Сам по себе турнир — ещё не повод ополоуметь от волнения. Даже такой вроде бы крупный старт, как чемпионат Европы. Проблема в том, как Андрея туда отправляют — в последний момент, спасибо, что хоть не в день короткой программы сообщили о замене, а чуть пораньше. Понятно, что никто не выбирает, когда ему травмироваться, а когда нет; претензия не в этом. Но теперь неистовая спешка создаёт невольное впечатление, словно Андрея выпихнули из самолёта с огромной высоты, и как будто без парашюта даже.       Как там было на той шуточной картинке? Fly, bitch.       И Андрей как может старается — именно лететь, а не думать о том, что с такой высоты можно рухнуть и разбиться всмятку, размазаться в лепёшку. Из таких мыслей можно сорваться в штопор, а потом из того штопора не выбраться. Помогает то, что у него и справа, и слева по дружескому плечу, на которое можно опереться, словно и правому, и левому крылу помогают поймать ветер. Ребята понимают — возможно, как никто. У обоих за плечами та ещё моральная мясорубка, из которой они живыми вышли. Марк прямо говорит, что его бы убили, не привези он третью квоту из Германии. Улыбка у него вроде открытая и светлая — а голову он, вспоминая о Небельхорне, нервным тиком вжимает в плечи так, словно голову-то и грозились оторвать. Женя таких громких заявлений не делает. Он ледовито лаконичен и признаётся только, что нервничал; но даже за этим куцым словом чувствуется пропасть, которую пришлось пересекать по лезвию конька, пока на плечах висели чужие ожидания: завышенные на правом, мрачные на левом. Андрей чувствует, что его понимают и принимают. От этого неиллюзорно становится легче дышать, пусть даже тяжёлое напряжение из нервов не уходит окончательно.       Тренировка у них как будто не ладится.       — Я не так хотел попасть на турнир, — говорит Андрей Жене перед тренировкой, имея в виду травмированную ногу Миши и что-там-с-ней-случилось-на-сборах (что-бы-ни-было-это-ужасно). Ему кажется важным именно Жене донести, что никто никому травм не желал, а просто вот оно так получилось. — Я был бы больше рад поехать по спортивному принципу. За третье место.       Он не сразу соображает: по спортивному принципу он бы сейчас Жене всё вот это не объяснял, потому что тогда ни на какую Европу Женя бы не поехал. Тогда Андрей как раз вместо него сейчас был бы на таллинском катке.       Женя прозрачно моргает.       — Я знаю, — кивает он так, словно совсем не замечает ненароком возникшего в словах Андрея неприятного подтекста.       А потом выходит на прогон своей короткой программы и немедленно разваливает её больше чем наполовину, теряя где обороты, где целый прыжок. Андрей убеждает себя, что это к его словам не имеет никакого отношения. Так, совпало просто.       По катку нарезает круги скользящий вдоль бортика Марк, вопреки чёрной спортивной форме поразительно похожий на большую яркую бабочку.       — Это ничего. Главное, сейчас все косяки откосячить и завтра на лёд их с собой не тащить, — жизнерадостно учит он, в очередной раз прокатываясь мимо. Словно в подтверждение своих слов, в прогоне своей короткой лезет на четверной, спотыкается на выезде — и дальше с прыжками не связывается вообще. Только обозначает в нужных местах ленивыми взмахами рук: ух, здесь триксель, у-у, а тут и вовсе каскад. И то и дело вспыхивает мягкой улыбкой; там, где Женя сумрачно собран, даже в тренировку бросаясь как в бой, Марк словно отказывается ощущать давление, груз ответственности и всякое остальное, которое тяжёлым жерновом висит на шее и только мешает.       Отчасти по примеру Марка, отчасти — экономя силы перед основным побоищем, Андрей под свою музыку скользит без прыжков вообще, сосредоточившись на том, чтобы движениями петь музыкальные акценты. Ловит то хрупкие переливы пианино, то нервные стоны скрипки и всё боится не успеть за ускользающей музыкой; останавливается, встревоженно ерошит волосы и снова бросается в погоню.       Марк свистит ему от бортика в два пальца. Андрею кажется, что это звучит как одобрение. Женя ненадолго перестаёт нарезать каток на ломти размашистыми беговыми, останавливается и смотрит пристально. Его пальцы выбивают по локтю другой руки что-то, подозрительно похожее на тугудумтум тикитак из музыки Марка. Назойливый, липучий ритм: стоит вспомнить, и он тут же начинает неотрывно крутиться в виске. А Андрею ещё со своей капризной скрипкой воевать. Эдак он ей проиграет.       После тренировки они кучкуются за бортиком, зачехляя коньки. Сталкиваются локтями и лбами. Марк ныряет головой куда-то совсем низко, чуть ли не к самым конькам, а потом оттуда клюёт затылком вверх, чуть не попадая Андрею в подбородок. Женя в ответ мягко тычет его пальцем в вихрастую макушку.       — Не бодайся. Зубы кому-нибудь выбьешь, — с едва заметной укоризной говорит он. — Без зубов мы завтра много не накатаем.       Марк неторопливо выпрямляется. И деланно округляет глаза: — Оу, ты зубами прыгаешь? Не знал. Новая техника?       Женя смешливо фыркает, щуря глаза. Он как-то мгновенно перестаёт быть похожим на себя же пять минут назад. На льду у него, сосредоточенного, глаза были холодные и острые, на иголки похожие. А теперь к вискам от уголков глаз лучиками разбегается смех, и ничего общего с былой жёсткостью уже не найти.       — Ну как же. Знаменитая техника «вытаскивать прыжки на зубах», — говорит он. — Ты что, хочешь лишить меня коронного приёма?       — И поклонницы ещё любить меньше будут, без зубов-то. Проредишь и коренные, и фанбазу, — с улыбкой подсказывает Андрей. Безыскусные шутки на удивление отлично стирают волнение. На смену ему приходит приятная, вдохновенная лёгкость.       Атакованный аргументами с двух сторон, Марк чешет в затылке.       — Не подумал. Виноват, — со смехом сознаётся он. И вдруг выставляет оттопыренные мизинцы, протягивает один Андрею, другой Жене: — Ну, тогда — больше не дерись?...       — Amen, — согласно ляпает Женя, и это так не к месту, а с другой стороны, при произвольной Марка-то, так ужасно-уместно, что они опять смеются.       Андрею кажется, что у него крылья режутся под лопатками. Он крепко-крепко сцепляет мизинцы с мизинцами ребят и свистящим шёпотом обещает: — У нас завтра всё-всё получится, как никогда, вот увидите. Я чувствую.       Марк смешно дёргается и плюёт через плечо: — Тихо-тихо! Не сглазь!       Андрей уверен, что завтра они будут лететь.