Случайно всю Вселенную

      Марк не любит типовые номера — именно за их типичность и одинаковость. Они все одинаковые на лицо, как близнецы, в них запутаться легко, и все бездушные. Марку немедленно начинает хотеться внести в каждый типовой номер немножко уникальности. Хоть на обоях расписаться, хоть искусственное окно во двор нарисовать, хоть что, только бы чем-нибудь скучные стены разукрасить.       Комната в Пекине, хоть и богатая, на троих, именно такая, уныло типовая. Марк придирчиво её оглядывает и с ходу заявляет: — Мда, обстановка безрадостная. Придётся разукрашивать своими силами.       — Чем ты собираешься разукрашивать? Дунь Дунями? — возражает Андрей. И с глубоким сомнением говорит: — Да нам их и не выдадут столько. Там не больше одной штуки в одни руки. Всё строго учтено и посчитано.       — Зачем Дунь Дунями? Это пошло! — спорит Марк. Но сразу понимает, что прозвучало как-то неправильно, и спешит исправиться: — В смысле, Бин Дунь Дунь очарователен, но он наверняка тут будет у всех, все его горстями нагребут и по всем горизонтальным поверхностям рассадят. Это получится как у всех — а нам нужно, чтобы наша комната была наша, а не как у всех, понимаешь?       — В смысле, тебе нужно? — упрямится Андрей. — Мне отлично и как у всех. Нет, свою треть комнаты можешь как угодно разукрашивать. И сам потом за это по шее получать. Меня только не приплетай, ладно? Я не хочу.       — «Разукрашивать» не значит «портить», — пытается втолковать ему Марк. Оглядывается в поисках поддержки — и восторженно вопит: — Во! Вот, примерно так и надо! С Женьки бери пример! — потому что Женя, оказывается, тем временем напрочь игнорирует споры о прекрасном как несущественные и деловито обустраивается на новом месте. Извлекает откуда-то из недр рюкзака скотч, лепит на стену рядом с кроватью две таблицы — одну, похоже, с латинскими спряжениями, другую с иероглифами какими-то, — и от этого маленького штриха в комнате сразу становится неуловимо уютнее. — Вот так надо пространство осваивать! Понимаешь?       На лице Андрея отражается сложная смесь удивления и облегчения.       — А. Ты в этом смысле, — уже спокойнее кивает он. — Тогда ладно. Я-то думал, ты жаждешь, не знаю, все стены здесь измалевать. Если нужно просто чем-нибудь личным обозначить, что я здесь живу, тогда ладно, это я смогу.       — Когда я решу измалевать все стены, я предупрежу вас заранее. Чтобы вы успели найти политическое убежище, — честно обещает Марк.       Он, правда, вынужден признать, что внятных идей, как именно «освоить пространство», у него нет. Под черепом, как два недобитых таракана, суетливо мечутся всего две мысли: или напихать полную комнату Дунь Дуней, или действительно изобразить что-нибудь эдакое на обоях. С учётом того, что оба варианта уже признаны негодными и забракованы, можно считать, что мыслей нет.       Пока Марка крючит от диссонанса — ну что за позор, сам всех подбил «разукрашивать» и сам первый справиться не может! — Женя и подключившийся к нему Андрей неожиданно берутся за дело весьма резво. Можно сказать, они вкалывают за троих. То притаскивают из какого-то магазинчика несколько стаканчиков с заварной лапшой и устраивают кастинг: пробуют сами, зовут пробовать Марка, и в целом комната как будто слегка вся в лапше. То Женя приволакивает откуда-то плакат с непонятными китайцами и с придыханием вешает его на стенку, к уже висящим там двум таблицам.       — Ишь ты! Триптих? Вот так номер, — с лёгкой ревностью восклицает Марк, наблюдающий со своей кровати. Вообще-то это ему полагалось лепить триптихи по всей комнате, как главному художнику. А теперь выходит, Женька его обскакал на повороте, легко и непринуждённо. — Что за кей-поперы?       Лицо у Женьки разом становится такое, словно Марк что-то кощунственное сказал.       — Что б ты понимал вообще, — чуть торжественно отвечает он. — Это «Династия Тан». Легенд надо знать в лицо.       Марку немедленно становится неловко за свою необразованность и бесчувственность. Окончательно он ощущает себя позорным вахлаком, когда в комнату заходит Андрей, который тоже опять что-то волочёт на обустройство комнаты, и с порога спрашивает, едва завидев плакат: — Это что, «Династия Тан»? Обалдеть! Где достал? А винила под подушкой у тебя случайно нет? А, кудесник?       Марк хлопается перед ними на колени с воплем «пощадите». Ему невыносимо, что он один не в курсе. Что Женя и Андрей готовились к поездке, матчасть изучали, легенду какую-то нашли и восторгаются теперь, а он один сидит и не шарит. Как будто невоспитанным грубияном в гости завалился. Его успокаивают и говорят, что наверстать никогда не поздно. Сажают на кровать, втыкают в каждое ухо по наушнику и оставляют приобщаться. Марк сидит тихо, как мышь под веником. В наушниках волнами плещется незнакомая, чужая, непривычная музыка. Приятная. Почему-то кажущаяся в чём-то близкой, хотя в тексте не разобрать ни слова, а этнические мотивы своеобразны и как будто не близки к «Калинке-малинке».       Чужеземная музыка становится на удивление отличным саундтреком к тому, что в этот момент творится у Марка под носом — там Женя и Андрей двигают мебель. Пыхтя, толкают в сторону шкаф — наверное, чтобы освободить место ещё под какие-то плакаты? — потом оттаскивают от стены вжавшуюся между кроватей тумбочку и критически рассматривают результаты. Обсуждают, много машут руками, тычут в кровати, словно решая, не стоит ли выдрать их с мясом из пола и тоже подвинуть. Марк умиротворённо наблюдает за ними, не вмешиваясь. Да пусть хоть на потолок эти кровати передвигают — ну будет неудобно, потому что одеяло падает, но глобально-то какая разница. Комната зато сразу окрасится их присутствием прямо по тот самый потолок. Потому что вряд ли, например, девочки в соседней комнате заняты тем же самым и тоже устраивают ремонт на скорую руку.       Женя подходит к Марку, вытаскивает один наушник и негромко говорит Марку в самое ухо: — Ты вроде рвался малевать на стенах? Ну так вот. Плацдарм готов. Украшай по вкусу.       Марк растерянно переводит взгляд с Женьки на Андрея и обратно. После того, как Андрей упирался, уверяя, что можно «получить по шее», такой заход звучит максимально неожиданно и странно. Марка хватает только на то, чтобы жалобно пискнуть: — Вы чего, обалдели? Разве можно?...       — Ну, положим, прямо на стены мы тебя не пустим, — поправляет Андрей. Он уже потрошит принесённый чуть раньше пакет: там оказываются какие-то фломастеры и много-много картона. — Но вот можно на этом рисовать и потом клеить куда и как заблагорассудится. Вон, у Женьки скотча — хоть жопой жуй, мы им даже приторговывать можем, если вдруг очень припрёт.       Когда у Марка проходит первый шок после такого подгона, он начинает с того, что обнимает и Андрея, и Женю. Тискает их так, что у самого от усердия хрустят рёбра и локти. И только потом, благодарно затискав товарищей до посинения, берётся за фломастеры. Такой царский подгон — ну некрасиво не воспользоваться. Тем более что у Марка уже есть идея.       Выбрав три куска картона покрупнее, он рисует их славное боевое трио. Это тоже триптих, пусть право сделать первый и осталось за Женькой. Марк не очень умеет в портретное сходство, но пытается максимально передать линиями узнаваемые характеры. Женину угловатую сосредоточенность, похожую на вектор «вперёд», только к цели. Ранимую нежность и лёгкость Андрея, похожую на вектор «вверх», как и вечная его готовность воспарить и лететь, почти не касаясь льда. Собственный избыток энергии, швыряющий куда угодно, в десяток разных авантюр разом — для Марка это похоже на абстрактный вектор «вбок», потому что он сам не уверен, в каком именно направлении его тянет.       Но, несмотря на то, что все векторы указывают в разные стороны, Марк, Андрей и Женя удивительно легко находят общий язык. У них неизменно есть стабильная точка пересечения.       Похоже, они втроём уже стали друг для друга системой координат.