Случайно всю Вселенную

      Пекин и выглядит, и звучит совершенно непривычно. Как будто даже смутной тени чего-то знакомого в нём нет. Всё чужое. Всё на генном уровне непонятное. Можно бесконечно метаться взглядом из стороны в сторону и только глубже сползать в потерянность. Примерно так, в целом, и происходит.       Поэтому Андрей почти с восхищением следит за тем, как Женя, вооружённый приложением-переводчиком и необъяснимым упорством, пытается сориентироваться в мешанине иероглифов вокруг. Есть в этом что-то героическое.       — Если ты сейчас скажешь, что умеешь читать не только на латыни, но и на китайском, я натурально сойду с ума, — заявляет рядом Марк. И беззащитно улыбается: — Потому что я вот не умею ни на том, ни на другом.       Женя качает головой.       — В тот день, когда я начну полноценно читать на китайском, я настолько преисполнюсь в своём сознании, что брошу фигурное катание и уйду в гениальные лингвисты, — рассеянно отвечает он, водя пальцами по экрану телефона. — После всех этих иероглифов осилить десяток европейских языков, в которых есть человеческий алфавит, — вообще не должно быть вопросом.       — Осторожнее с выражениями. За неуважение к государственному языку тебя депортируют обратно в Красноярск, — шутливо предупреждает Андрей. И придерживает Женю за локоть, подруливая его, чтобы он в своём увлечении иероглифами не отрывался от коллектива. Женя с сомнением хмыкает в ответ.       Втроём они легко проходят паспортный контроль, потом занимаются в основном тем, что ловят Марка — у того случается инсайт и приступ плохо контролируемого «мы в Пекине, ура, свершилось, всё дозволено, аля-улю, гони гусей». Ему интересно всё и сразу, в любой угол заглянуть, в любом худо-бедно подходящем месте залипнуть, перемкнувшись от любопытства. Глядя на это, Андрей сразу не хочет единственным оставаться в трезвом уме. Он просто не осилит держать в одной руке гиперактивного Марка, а в другой — подлипающего Женю. Обязательно кого-нибудь упустит, потому что это сложно — когда один непрерывно тянет куда попало, а второго самого надо постоянно тянуть.       На то, чтобы быстро утихомирить Марка, надежды нет никакой вообще — его, кажется, в принципе невозможно утихомирить, за вычетом всяких насильственных методов типа принудительного усыпления. Поэтому Андрей обеими руками концентрируется на Жене. Встряхивает его за ворот толстого олимпийского пуховика — вернее, раскачивает, потому что гружёный тяжёлым рюкзаком Женя встряхивается плохо, — и просит: — Жень, оставь иероглифы! Брось бяку, говорю! Вернись ко мне, пожалуйста! Я так вас обоих потеряю. Марка, так точно.       Женя раскачивается долго и вяло, и не сразу понимает, чего Андрей от него хочет. Приходится трясти его дальше. Андрей не сдаётся, продолжает упорствовать, выдирая Женю из болота иероглифов. И наконец вознаграждается за старания сполна: стоит ему вытолкать Женькин тумблер внимательной ответственности в положение «on», и жить тут же становится в разы легче. Можно уже не переживать, что Марк отцепится, ублудит по пекинскому аэропорту в неведомые дали и потеряется: Женя держит беспокойное создание за капюшон железной рукой, сильно ограничивая радиус беготни.       Андрей думает, что эдак-то гораздо лучше. И умиротворённо вешается Жене на другую руку. Теперь можно не переживать за то, что они вдруг не доберутся до олимпийской деревни единым трио — ну, если только Женю по дороге опять на иероглифах не перемкнёт.       Но Женя всю дорогу честно держится. По новой его нахлобучивает только уже в самой деревне. Там он отбрасывает чтение и вцепляется уже в произношение, пробуя и оттачивая на персонале иноземное «ни хао». Кто-то игнорирует его попытки освоить китайское приветствие и с дежурной вежливостью отвечает на английском; кто-то (в основном девушки) умиляется и поправляет. Андрей на слух не особо улавливает разницу; Женя же, похоже, что-то такое слышит. Он с усердием кивает головой, и послушно повторяет, и, похоже, к отъезду из Пекина вполне себе заговорит на китайском. Заметно, как он елозит голосом вверх-вниз, добиваясь какого-то мифического совершенства в произношении.       Куда он это ухитряется всё складывать у себя в голове, где, по идее, и так всё забито медициной и латынью, — большой вопрос и страшная тайна.       Марка это рвение интересует и забавляет. Сперва он просто наблюдает с любопытством; потом пробует вместе с Женькой опознавать иероглифы на табличках — но терпит крах, жалуясь, что на надписях «все шалаши похожи», тогда как Женя уже намётанным глазом кое-где умудряется выцеплять знакомые очертания. И наконец Марк сходит до самого простого варианта, мягко интересуясь: — Ну так что, какие слова ты уже выучил — помимо «здравствуйте»? Чем ещё похвастать можешь?       В ответ из Жени незамедлительно высыпается какой-то очень странный набор слов.       — Лаовай — это иностранец-европеец, — добросовестно перечисляет он. — Если японец, тогда жи… нет, это неприятное слово, его не надо. Сифу — наставник, сяо — приставка со значением «маленький», хэн — горизонтальная черта, она же единичка, мао — кот…       Марк ржёт и закрывает ему рот ладонью.       — Где нормальные слова? — со смехом требует он. Андрей рядом хихикает: действительно, то, что сейчас выдаёт Женя, похоже на что угодно, только не на приличный разговорник. — Что это за бессистемный ворох? Где ты это нацеплял? Где утро, вечер, хлеб, вода и всё остальное, с чего нормальные люди начинают? Если б не «кот», вообще была бы солянка бешеная.       — Это зато очень полезные слова. Позволяют сразу дать по китайским болельщикам залп милотой, — возражает Женя, отцепляя ладонь Марка от своего рта. И лезет доказывать: — Вот смотри: если добавить к коту приставку «маленький», получится котёнок — сяомао. А можно добавить эту приставку к тебе, тогда получится готовый захватить интернет милый СяоМарк. Чувствуешь, какое полезное слово?       — Я чувствую, — соглашается Андрей, смеясь. Ему кажется, что и правда получается забавно и мило, и, может, и впрямь можно раздуть из этого мем. Марк же с удивлённым лицом пытается осознать то, как легко Женя цепляет к его имени китайскую приставку.       — Для начала, мне интересно, в каком месте я «сяо», — медленно говорит он. Поднимает глаза на Женю и со вздохом признаёт: — А, ну да. Рядом с тобой такое надо предъявлять, предварительно забравшись на табуретку. Но это я просто неудачно стою! В правильном сравнительном ряду, так нисколечко я не «сяо».       — Капитулируй, — сквозь смех советует ему Андрей. — Это слишком хорошо звучит. Считай, уже почти прилипло.       — Ты предатель! — преувеличенно возмущается Марк. — Ты вообще-то тоже «сяо»! Вон, под мышкой у Женьки помещаешься. Что ты крутишь головой, как будто нет, когда да? — и Марк сгребает Андрея поперёк живота, явно намереваясь его к Женьке приложить и наглядно показать, у кого тут что с размерами. Андрей больше ржёт, чем сопротивляется, а вот Женя выворачивается с протестующим воплем — ему быть ходячей линейкой, кажется, не по душе.       Потом Марк требует от Жени выучить «человеческие слова» и с улыбкой угрожает, что придёт проверять, «от сих до сих». Вместо этого Женя к следующему дню выучивается писать иероглиф «сяо» и пытается у всех вокруг подробно вызнать, как правильно записать иероглифами имя Марка.       Андрей думает, что слова, может, и не самые полезные — зато с ними весело. С одним, так уж точно.