Исповедь

Я решился ответить тебе только сейчас ибо положение моё с каждой секундой ухудшается, но сегодняшняя ночь принесла немного сил... Ты не можешь себе представить как важна сейчас твоя поддержка, твои слова утешения. Пойми, здесь совершенно некому выслушать меня и понять. В бреду я зову своего палача, но что толку? Только твои письма, как лучи яркого фелицийского лета нежат мой агонизирующий разум, мои неугасающие чувства... Когда случается катастрофа никто не винит в этом пострадавших так отчего же мне считаться виновным в своей пагубной страсти? Весь мой мир рухнул в одночасье едва я попал в зависимость от этого человека, Зонтик. Я потерял покой, разум. Сейчас я считаю себя жертвой ровно как и глупцом, но тогда… О, тогда! Тебе будет больно прочесть эти строки, но я получал удовольствие от пытки страстью. Удивительно... Мне нравилось принадлежать. Делать это так чтобы вокруг все об этом знали. И мне не стыдно, нет. Я должен рассказать тебе все как было на самом деле. Как же объяснить тебе, милый друг что за безумие съедало меня, ещё совсем юного мальчишку влюбившегося без единой здравой мысли? Я был светским львом, я упивался своим положением в обществе играя всеми этими интрижками и разговорами и наслаждаясь извращенными удовольствиями высшего света. И мне казалось совершенно естественным и невероятно пикантным делить ложе с самым влиятельным человеком в городе. Со стороны это выглядело легко и изысканно я старался сделать как можно более заметными наши якобы случайные прикосновения. Мне хотелось, чтобы все вокруг знали какого рода отношения связывают нас, но с каждым днём они становились все безумнее. Господин Куромаку вёл себя эксцентрично и мог отказаться спускаться ко мне когда я ждал его внизу, мог назначить встречу и уехать по своим делам. Меня ранила эта пренебрежительность, но любовь пересиливала все и я часами упорно просиживал в приемной. Бывало куроградцы уже зажигали свечи сочувственно глядя на моё осунувшееся лицо, а его все не было. Наконец часам к двум ночи раздавался зловещий скрип ступеней, и фигура господина Куромаку вырастала на пороге. Раздражённого, измученного неизвестными мне демонами с болезненно заострившимися чертами лица. Я бросался к нему позабыв собственное имя. Но часто меня ждало разочарование: господин Куромаку не удосуживался подарить мне и ласкового взгляда. В такие моменты даже могло показаться что он презирает меня. Но за что? Этого угадать было нельзя... Его движения от вкрадчиво-тягучих до рвано-резких каждую секунду дурманили разум и развращали тело, но противиться этому не в моей власти, ни тогда, ни сейчас. В те редкие встречи что он подпускал меня к себе я исступленно целовал его обезумев, ослепнув от любви. Мне нравилось принадлежать ему, нравилось быть частью того что он властно делает своим вскрик за вскриком среди мокрых от пота одеял в глубине роскошных апартаментов, с тем размахом что он покупал особняки тратя немыслимые богатства на одни только вазы в передней. Да и к тому же ночи которые мы провели вместе можно пересчитать по пальцам. Я ревновал ко всем своим знакомым и бывал неосторожен в высказываниях, но мсье Куромаку не мог позволить себе ввязаться в скандал и не давал ни единого повода для пересудов из-за чего моменты уединения и услады становились почти невозможными. Мне же хотелось находиться с ним рядом круглосуточно. Чаще господин Куромаку просто дарил мне глубокие чувственные поцелуи в полумраке кареты, быструю поверхностную ласку на диванах своей гостиной, но всего этого было недостаточно! Мы ругались, я звал его в гости к родителям после чего мы смогли бы остаться одни он капризно отказывался каждый раз как-то неестественно резко отвечая мне. Назревал настоящий скандал. В тот злополучный день я изрядно продул в карты и надолго засел у банкомета в надежде отыграться. Куромаку искал меня по всей Фелиции, а найдя учтиво, но грозно попросил всех присутствующих оставить нас одних. Под его суровым взглядом я упал на колени и не владея собой принялся обвинять его в холодности, клясться в любви и горланить на весь дом о том что пришёл сюда за удовольствием, раз он не дарит мне иного. Я кричал что люблю его, что сам сознаюсь во всем народу что я, аристократ, унижаюсь тут перед ним, королем преступного мира… Не успел испуг отнять у меня дар речи как его черные глаза сверкнули ядовитой злостью и я во мгновение ока оказался на зеленом сукне, постанывающий от желанной боли. Господин Куромаку овладел мной захмелевшим от игры и вина прямо на карточном столе, грубо и болезненно как гулящей девкой... ...Когда все кончилось меня развернули и толкнули с такой силой что колени ударились об угол стола, а сам я оказался лежащим навзничь ткнувшись носом в складки скатерти. На мои несчастные ягодицы обрушился целый шквал ударов плетью, а по щекам заструились слезы подлинной муки. Помню, как кричал, призывая к милосердию, а затем вновь задыхался в стонах удовольствия когда принадлежал ему повторно. Я рыдал отказываясь верить в такую жестокость человека которого боготворил. В какой-то момент сквозь собственный скулёж я различил быстрый звук шагов. Зонтик, это был постыдный и одновременно удивительно сладостный момент. Я испытал невероятное облегчение от того что хоть с кем-то теперь смогу открыто говорить о своём безумии. В дверях стоял спокойный Франц, взирая на своего распростертого по столу "месье" и сосредоточенно хмурясь. Весь облик его говорил о том что о наших отношениях он давно осведомлён, но мои крики заставили его ворваться в комнату из игорной невольно ставшей цитаделью разврата. Тогда он ничего не сказал мне лишь холодно заметил господину, что шрамы от плети могут вызвать лишние вопросы. Я едва не провалился в самый Тартар, но с трудом заставил себя смолчать. Куромаку в ответ лишь презрительно вскинул бровь. Франц, по-прежнему сдержанный и сосредоточенный развернулся и удалился спокойно и ровно шагая по паркету. Господин хотел последовать за ним, но я удержал его впившись в губы поцелуем. Мне совершенно не хотелось лишиться его общества. Пусть он и причинил мне столько боли, но когда я не ощущал его присутствия в комнате она становилась пыточной, сдавливая со всех сторон. Клянусь, я мечтал о смерти от его рук ибо как иначе объяснить то что я добровольно продлил свою экзекуцию? Мы скрылись от посторонних глаз в особняке на Веронских полях. Под утро я мог лишь скулить, как маленький потерянный щенок ибо тело ныло, болело и даже слегка кровоточило. Запыхавшийся господин был особенно прекрасен, с искусанными в кровь губами, взлохмаченными и влажными от пота серыми волосами спину. Он тяжело дышал, откинувшись в парчовом кресле и запрокинув далеко назад голову, не потрудившись даже ничем прикрыться а я сидел у его ног, положив голову к нему на колени и поочередно целуя каждый палец этих изящных рук. Наконец, он обратил внимание на мое несчастное лицо и принял решение о временном помиловании. Меня расцеловали, помогли добраться до набранной ванной и приняли её со мной. Ах, как они были редки эти мгновения истинного покоя и единения! Я всматривался в его глаза и утопал в аромате волос, нежил поцелуями каждый дюйм бархатистой кожи. Он казалось, простил меня. Но чем нежнее он обращался со мной тем большей грустью наполнялись его глаза. Словно бы он раскаивался в том что допускает близость между нами. Но я так жаждал ее что он уступал. Мне кажется он никогда по-настоящему не хотел причинить мне вред. Просто уже не знал как можно спасти цветы когда разбилась ваза. Весь тот день мы провели вместе: играли на пианино в две руки, занимались любовью в художественной мастерской пачкаясь краской, упражнялись в фехтовании... Так счастлив я был ещё всего лишь раз когда полной грудью вдыхал морской воздух морей КСП, но об этом волшебном времени я расскажу тебе позже, дорогой друг.... Хоть письмо вышло и небольшим, но оно отняло все мои жалкие силы... Я все ещё отчаянно жду его. Вдруг мне удастся перед смертью увидеть знакомые черты и услышать голос. Спасибо тебе, дорогой Зонтик, за все что ты сделал для меня, твоего глупого друга.

С любовью, Твой умирающий друг, Феликс