Исповедь

Этот мир как и ты стал чужим для меня… Первые пару недель Феликс не ощущал почти ничего. Он плыл по реке времени не отдавая себе отчета чем же на самом деле занят. Собирался в дорогу потом ехал и снова собирался чтобы опять куда-то мчаться. Мир превратился в одно мгновение похмельного утра, растянутое и деформированное. Тошнило без причины, внимание рассеивалось, чувства притупились. Мутная сероватая плёнка липла к картинкам окружающего, размывая краски. Нет, Феликс был не так глуп чтобы списывать своё состояние только на господина и все произошедшее (или наоборот?..) между ними. Более того первое время осознанных мыслей о Куро (как привыкнуть к этому сокращению?) у бывшего валета (какой же он валет без короля?) не было. Он задумывался куда чаще об утерянных благах счастливой жизни, о бытовых мелочах и тосковал по интеллектуальным беседам в кругу светской фелицийской молодёжи. Но страдая от нехватки устриц на завтрак, мучаясь от одиночества или жестких пружин матраса юноша видел на противоположной стене, на рябоватой глади моря, на выбеленном потолке — загадочно улыбающегося Куромаку. Почему? Просто так. Эта улыбка засела в подкорку впилась в извилины, искромсала память. Один раз Феликс поймал себя на том, что улыбается почти так же. Почти. Потому что не хватало в этой улыбке той очаровательной снисходительности к людям которая была визитной карточкой господина. Но все равно получалось похоже. Это наблюдение ему понравилось. Почему? Он не хотел знать. Он вообще не хотел больше ничего помнить об этом последнем фелицийском лете, но… Дни заменяли друг друга одинаковые и бессмысленные, а Феликс все жил той жизнью где было много ярких красок, алого шёлка, терпких духов, и запретных ласк на бархате диванов цвета павлиньего хвоста. Пару раз он попытался выудить из череды редких глубоко запрятанных эмоций хоть какие-то переживания связанные с Ромео. Жалость? Нет. Сожаление? Быть может, грусть? Тоска? Нет, нет, нет. Ромео, сам того не ведая вырастил Феликса, воспринимая его, как некий проект и повод для гордости. Инструмент для достижения и удержания высокого социального положения. Феликс в его глазах был всегда для чего-то, а никак не сам по себе. Да, принц Ромео любил своего валета, но только тот знал чего на самом деле стоит такая любовь. Вина и стыд. Чаще всего Феликс понимал что испытывает стыд стоит подумать обо всем что связано с королём. Сколько раз он был доволен им? Нисколько. Больше всего Ромео раздражало в характере валета творческое начало делавшее его мечтательным, беспокойным и податливым для влияния более сильных натур. Бурлящая энергия освобождала его от консервативных тисков общества. Феликс пытался рисовать, писать стихи, вести дневники, коллекционировать картины и много чего ещё, но удостаивался лишь презрительной и грозной насмешки: «Что это за чушь? Не испытывай мое терпение, займись чем-нибудь полезным». Так ни одно из этих прекрасных начинаний и не было доведено до хоть какого-то зримого результата, а за валетом закрепилась репутация ветреного и необязательного светского хлыща. Ромео же считал валета попросту слабым. Он надеялся хотя бы выгодно женить его на этой Эмме уже дававшей фору любому светскому льву силой характера. «Она угомонит тебя, — говорил заботливый глава семейства, — Прочистит скудный умишко, покажет, каким должен быть тот, кто живет под мастью червей». Теперь кусающий руку до крови под покровом ночи Феликс знал каков на самом деле тот, кто живет под мастью червей. Знал, и больше не собирался носить это бремя. Казалось бы, саркастичные колкости господина Куромаку должны причинять куда большую боль чем эти скупые короткие замечания отца. И тем не менее вечно насмешливый циничный до неприличия Куромаку быстро стал юному валету ближе и роднее держащегося так надменно Ромео. Почему? Думая об этом, своё жадное влечение, как причину Феликс отбрасывал сразу. Природа его носила скорее болезненный и одержимый характер что нисколько не упрощало их отношений с господином. Любовь? Нет, и она все делала только хуже, отталкивая друг от друга. В глубине души Феликс знал ответ. Куромаку умел слушать и слышать. Он порой издевался, да, высмеивая и унижая, но эти насмешки никогда не касались ничего личного и сокровенного. Ничего такого, что могло бы заставить задыхаться от обиды и ненависти. И он всегда… всегда так внимательно и серьезно слушал. Подумать только, он так ненавидел его короля, не мог простить даму и любая подробность семейной жизни четы червовых причиняла ему адскую боль. А ведь Феликс часто жаловался своему возлюбленному другу. Часто, постоянно, каждый день рассказывал и делился… «Мои родители так любят друг друга, эта любовь была освящена на небесах». Вот же придурок, какого черта он нёс эту чушь?! Это же такая ересь, подумать страшно! А в ответ помертвевшие от неизбывной муки губы улыбались ни разу не пожаловавшись на своё гнетущее одиночество. Любые размышления о Ромео всегда заканчивались волной горячего чувства к Куромаку, поднимавшейся от груди спиравшего дыхание. Феликс чувствовал себя виноватым перед тем, кого любил и даже смерть Ромео ничего не смогла сделать с этой любовью. Даже новость о том, что когда-то пьянящие кровь поцелуи принадлежали его даме… Нет, Хелен любила совсем другого человека. Со смуглой, пахнущей морем и юностью кожей, с добрым лицом и широкой улыбкой. Феликса же ставили на колени холодящая душу усмешка на кровавых губах, властный железный шёпот и мертвенно-бледная, пахнущая гвоздиками и ладаном кожа. И теперь любые отголоски этих ароматов вспарывали самое нутро сходящего с ума бывшего валета. Как они были счастливы! Ведь были же? Хоть немного?

***

Через пару месяцев сонную апатию сменил кризис осознания. Разом вынырнувший из царства мечтаний Феликс метался по клетке своего подсознания как раненый зверь. О, как он тосковал! Невозможно, просто невозможно поверить в эту серую, грязную реальность, когда совсем недавно под руку с тобой по фешенебельным районам Фелиции прогуливался такой удивительный человек, настоящий тёмный ангел, властелин неземного великолепия. Феликс прикрывал глаза снова и снова, чтобы ощутить мягкие,объемные серые волосы, приятно пружинящие под ласкающей их рукой. О, его ладони помнили каждый изгиб! Тела, волос, дикий аромат в самый разгар жадного соития. Эти серые колкие волосы, в которые больше никогда нельзя будет зарыться жадными пальцами… Да что там! На них нельзя даже взглянуть… Теперь. Знала ли об этом Хелен? Могла ли она подумать, что ее валет стирал до крови колени и локти на огромном персидском ковре в особняке на Веронских полях, принимая в себя всю горечь и обиду того, кто так любил ее когда-то? Любил ли Куромаку Феликса? Смог бы он в него выстрелить? Нет. Нет. Нет. И… нет. Едва раздался первый взрыв, бывший валет уловил задушенную совестью радость от накрывающей сознание темноты. Притворяться больше не нужно! Да и теперь ему нравилось все серое. Теряя сознание, совсем ещё юный валет прекрасной Хелен думал о том как мало, оказывается, в мире прекрасного и насыщенного серого цвета, и как много затхлых пыльных оттенков пытающихся притвориться серым. Так гнилая вода застоявшегося водоема отдаленно смахивает на чистый хрусталь задорной лазурной морской волны. Это ложь, обман, пустая трата времени… Как и его попытки забыть свою первую настоящую, теперь он знал точно, любовь. Куро. Ку-ро-ма-ку. Какое чувственное, грудное имя. Если бы он знал его раньше! Война не волновала Феликса. В душе творилось нечто похуже. И все же, осколки той внешней ранили его сильное молодое тело заставляя бредить и без того больную душу. Смерть виделась долгожданным спасением от воспалённого и загнанного в угол подсознания. Проваливаясь в спасительную мглу, Феликс видел кровь, много крови и в самом конце внезапно различил обеспокоенное: «Мой мальчик, как же так? Мой дорогой, держись, только держись, слышишь? Ты слышишь меня?» Он слышал, но все равно медленно погружался в липкую металлическую бездну и кутался в эти полные заботы и любви слова. И как же прекрасно, что в эти минуты это был не властный жесткий голос Ромео, а серебристый прохладный тембр Куромаку. Его темный ангел проводит его на небеса? — Я умираю, Куро.. Свет, должный погаснуть ещё тем душным летом, в Булонском лесу, наконец, выполнил своё обещание длиною в два года. Феликса поглотило небытие собственного подсознания