Я хочу твоё небо

      В темноте комнаты мерцает красная подсветка экрана, которую забыли выключить. На светлой стене тени пляшут, смазанные очертания повторяют движения своих хозяев. Взмах руки, пальцы тянутся вниз по животу, очерчивая впадины худого живота. Чуя скулит жалобно, цепляется за подушку под собственным затылком. Всё вокруг пропахло гелем для душа Дазая. Осаму сминает бок до ноющей боли, ведёт холодным носом от пупка к груди, целует мокро и развязно. Слюна высыхает, воздух комнаты морозно ощущается на нежной коже.       Согнув ноги в коленях, Накахара отталкивается пятками от матраса, пытаясь уйти от прикосновений. Тиски-пальцы сильнее цепляются, синяки оставляя. Когда рыжеволосый протягивает руку, чтобы оттолкнуть Осаму, тот лишь перехватывает за запястье. — Чу-у-уя, — хрипло тянет он.       В нос Накахары бьёт запах алкоголя — Дазай хорошо повеселился сегодня в баре. Смазанный поцелуй в бедро остаётся разодранной губой шатена: острые края застёжки резанули до крови. Чуя хочет материться, хочет ударить и загнаться в угол, чтоб только не трогали его сейчас. — Не в таком состоянии, Дазай, — молит он.       В груди сжимается всё, стынет кровь в жилах, пока перед глазами страшные кадры прошлого затмевают сознание. Бухой незнакомец, общественный туалет на окраине Йокогамы и никакой помощи. Хлесткие удары по щекам звоном звучат в ушах, будто это происходит вновь. Чуя рыдает, просит оставить в покое — его не слушают. Лишь когда брюки незнакомца летят в сторону, дверь туалета выбивает охранник.       Дазаю известно об этом уже давно. Дазаю, вообще, много что известно, чего говорить никому не хотелось.       Чуя стыдливо всхлипывает, барахтается на скомканной простыне отчаянно. — Не надо! — срывается голос. Ломается в конце, звучит жалко. Накахара ненавидет себя.       Отрезвляющая пощёчина свободной рукой, и глаза Осаму расширяются. Парень сжимает губы в тонкую полосу — обидно. — Неужели ты думаешь, что я с тобой так поступлю? — усмехается криво, болезненно. — Дазай, — Накахара тянется к нему ладонью, что горит от удара. Головой Чуя понимает, что Осаму ни в жизни бы плохо с ним не поступил, но прошлое грызёт, отравляет.       Шатен отодвигается. Ремень от его брюк расстегнут, свисает на джинсах. На рубашке виднеется пятно от крови, что с губы каплями густыми по подбородку сбежала. Давящая тишина окутывает каждый уголок комнаты. «Шутка зашла слишком далеко», — думает Чуя. Светлые ресницы трепещут, заставляют слезинки срываться на веснушчатые щеки, оставляя за собой блестящие дорожки.       Молча Осаму смотрит на Накахару своими стеклянными глазами, словно сквозь, фокусируясь на что-то позади рыжего. Секунды тянутся в долгую, расплавленную на жаре резину, заставляя неприятный осадок будоражить сознание. Чуя моргает быстро, поднимается на колени, медленно стягивая с себя расстёгнутую кофту. Ткань с шорохом летит на пол, дополняя гору из одеяла и двух скомканных подушек. Голубые глаза покраснели от слёз, ноют лёгкой болью. У Накахары ком в горле застрял.       Джинсы приходится стягивать не столь эффектно, не так, как хотелось бы. Чуя бросает брюки в стороны — бегунок на молнии громко ударяется о поверхность стола, звеня. — Я погорячился, — шепчет рыжеволосый. На большее его не хватит. Голос опять сорвётся. — Чибик…       В крови Осаму всё ещё бурлит виски, разгоняет в сосудах градус алкоголя. Парень тянется рукой, пересиливает себя, чтобы не отдёрнуть ладонь, когда Накахара испуганно жмурится. — Никакой боли, Чуя. Никакой.       Пальцы еле ощутимо касаются щеки, нежно зарываются в копну рыжих волос на виске, массажируя кожу головы. Дазай целует скулы, нос, губы. Дазай обнимает с трепетом и заботой, поглаживая по выступающим рёбрам и впалому животу. Осаму пахнет гелем для душа и немного алкоголем, и Чуя позволяет себе выдохнуть. Нет затхлого запаха старого бара, нет вони хлорки и ужасного перегара. Нет огрубевших ладоней, что силком волокли по кафельному полу.       Накахара прикрывает глаза, кусает губы нервозно. Ноги расставляет шире, позволяя шатену приблизиться к себе максимально близко, интимно. О голую кожу бёдер трется такая же голая, тёплая, но истерзанная тонкими шрамами-паутинами, которые Дазай скрывает обычно. В сердцах трепещет обида за то, что не смогли друг друга защитить, спасти, уберечь. И от этого тошно.       Чуя цепляется за ворот рубашки Осаму, тянет вниз, снимая. На рукаве виднеется алые разводы. Накахара ощущает, как на коже остыла чужая кровь из разодранной губы, как тянет и ноет от этого шея и плечи.       Дазай правой рукой опускается вниз, поглаживая член Чуи. Нежно перебирает пальцами вдоль внутренней части бедра, слегка сжимает под коленом, притягивая к себе. Сам трётся, хрипит на ухо от возбуждения.       Рыжеволосый хнычет сдавленно — внизу живота горячо до зуда. Накахара блуждает по телу Осаму хаотичными касаниями: задевает подушечками пальцев соски, ощущает щетину двухдневной давности и пульсирующую жилку на шее. Во всем Дазай — временами бесящий, временами вызывающий жалость или страх, но любимый до трепета. — Осаму, прости, — горячее дыхание оседает маршем мурашек по спине шатена. — Ты не должен, — успокаивает Дазай. — Я прекрасно понимаю твой страх. Это лишь моя вина, дорогой.       Накахара толкается в чужую руку, громко сопя от напряжения. Сам старается не сбиться с ритма, не оставить Осаму без внимания.       Голова кружится от желания, от осознания, что можно вот так: без физической боли, без ударов и издевательства. Дазай всегда даёт лишь самое лучшее, приятное. — Чибик, посмотри на меня.       Накахара открывает глаза, смотрит помутневшим взглядом на лицо напротив. Голова плохо соображает от подкатившего оргазма, что вот-вот и затащит молодое сознание в омут. — Ты прекрасен, — Осаму целует в губы. Запоздало Чуя вспоминает о ссадине на нижней у шатена.       Голубые глаза блестят в красном свету, кажутся тёмными, бездонными. Дазай отдал бы душу, чтобы видеть их такими каждый день: без тени страха, без сожаления и стыда. Лишь бы любовь, искренность и желание, отныне и впредь, принадлежали хрупкому, словно хрустальному творению, Накахаре.