Pretty Low

Когда Берт хватает его за рукав и тащит за собой по коридору, Джерард даже рад, что в ближайшие двадцать минут не придётся пить. Алкоголь потерял свой вкус ещё час назад в гримёрке — как, впрочем, и кола, и чай с вязом, который для горла. Джерарду вдруг становится невероятно смешно: выпить полбутылки виски, выкурить полпачки сигарет и запить это чаем с травками, надеясь, что завтра голос будет в порядке. Значит, внутри него ещё теплится какая-то надежда. Это ведь совершенно глупая надежда, потому что завтра ему будет ещё хуже, чем сегодня, а послезавтра — ещё хуже, чем завтра. Надежда его глупая, он сам глупый, он глупо смеётся и глупо наступает на шов своих слишком длинных, сползающих с задницы штанов. Он слышит свой смех со стороны, глухой, похожий на собачий лай. Если он так же звучит на сцене, то это полный провал, с таким вокалистом группа обречена. От этого почему-то ещё смешнее: столько шуму, а в итоге — ничего. Берт оборачивается и, не зная истинной причины веселья, смеётся в ответ, заталкивая его в тускло освещённый туалет. Ощущение такое, будто день мгновенно сменился ночью. По трясущимся стенам ползут длинные тени, как в черно-белом фильме ужасов, потолок нависает и давит, как гидравлический пресс на уроке физики в школе, а пол проваливается, как в одной из компьютерных игр Майки. Перед глазами туман, и темнота поджимает по краям, злая и неспокойная. Берт дёргает его за руку и приводит его тело в относительно вертикальное положение. Ужасы отступают, и Джерард снова телепортируется в прокуренный сортир. Покрытые кафелем стены ещё плывут, но он хотя бы может поставить их на место усилием воли, моргнув пару раз. — Так, не падать! Стоять! — приказывает ему Берт, больно сжимая руку. Он чуть трезвее, и это хорошо. Так Джерарду ничего не придётся делать. Просто закрыть глаза и терпеть. Белая квадратная раковина появляется будто из ниоткуда, сама идёт к нему в руки. Он хватается за неё и не узнаёт собственные ладони. Они точно принадлежат ему, они пока что присоединены к его телу, но они всё равно не его, да и тело тоже. Будто он смотрит запись собственного концерта по телеку, со стороны. — Я скучал по тебе, Джи, — Берт лезет широкими ладонями под его рубашку. — Три дня, — голос как из бочки, дыхания нет, выходящий воздух режет горло. — Последний раз мы трахались три дня назад, — возражает Джерард. Он никогда не верит, когда люди говорят, что скучают по нему. Люди скучают не по нему, а по функции, которую он выполняет: для кого-то он палочка-выручалочка, для кого-то — поющая обезьянка на сцене, для кого-то — способ заработать. Для МакКрэкена он дырка для ебли. — Не «мы трахались», — горячо шепчет Берт ему на ухо, оттягивая ворот рубашки и кусая за холку, как котёнка, — а я тебя трахал. Твоё блядское очко уже стянулось, как думаешь? Джерарду хочется возразить, что это так не работает, что мышцы сфинктера не особо-то и растягиваются, за исключением экстремальных случаев, но звуки не хотят складываться в слова. Он выдавливает что-то, похожее на «угу». Сойдёт за dirty talk? Всё равно Берту наплевать: МакКрэкен слишком любит свой собственный голос, чтобы обращать внимание на то, что там мямлит кусок мяса под ним. Он стягивает и без того низко висящие штаны Джерарда вместе с бельём, затем шлёпает по заднице сначала правой, потом левой рукой. Джерард так себя и ощущает: куском мяса, только по какой-то загадочной причине ещё живым. Как свиная туша на скотобойне, подвешенная вверх ногами и истекающая кровью. Жирное, уродливое, вонючее животное. Таких только на убой. Он закрывает глаза, пытаясь почувствовать боль от удара. Кожа на ягодицах, как и на пальцах, онемела от количества выпитого. Джерард вообще почти ничего не чувствует с самого начала тура. Сосущая пустота внутри вытягивает из него все силы, и он едва обрабатывает поступающие извне стимулы. — Ещё, — просит он тихо, себе под нос. — Мало тебе, сучка? На, получай ещё. Да чтоб тебя, МакКрэкен. Слово «сучка» противное и мизогинное, оно лишь формирует и закрепляет стереотипы о женщинах, и если уж наши группы ставят своей целью быть голосом тех, к кому не прислушиваются, то не стоит даже в шутку… Джерард забывает мысль на полпути, когда боль доходит до его мозга. Правую ягодицу жжёт и колет, и это правильная боль, заслуженная. Для такого ничтожества, как Джерард Уэй, такая боль должна быть в порядке вещей. Да, так тебе и надо. Сучка. — Ещё, — Джерард прижимается лбом к зеркалу. Берт шлёпает его одной рукой, второй надрачивая себе. По заднице, иногда залезая пальцами в щель между ягодицами; по бокам, отчего алкоголь внутри опасно булькает; сжимает через рубашку соски, заставляя Джерарда сжимать зубы. Боль чувствуется не остро, но она точно есть, она приземляет его. Или уносит дальше в страну кошмаров, это как посмотреть. Их секс не всегда был таким: первые несколько раз МакКрэкен пытался быть осторожным и ласковым, целовал его, говорил что-то красивое и даже однажды предложил побыть с принимающей стороны. Но Джерард каждый раз просил его быть пожёстче и, похоже, добился своего. Последние несколько недель Берт не давал ему спуску, просто нагибал и драл в любом относительно укромном месте. Про него ходила слава довольно агрессивного ёбаря, и Джерард понял, что не прогадал. — Мне так нравится, — Берт дышит ему в щёку смесью перегара, луковых колец и сигарет, — как ты всё терпишь. У меня ещё ни с кем так не было, Джи. Меня никто так не принимал. Мне кажется, я могу делать с тобой что угодно. Правда же? Я ведь могу тебя ударить даже… даже кулаком… прямо по твоей смазливой роже, а ты мне не ответишь, ты же ебаный пацифист. А потом встанешь передо мной на колени и отсосёшь, пока у тебя из носа хлещет кровища. А, чё скажешь? — Угу, — отвечает Джерард. Пьяный Берт всегда несёт чушь, которую он на самом деле не имеет в виду. Но даже если он вдруг решит ударить его по-настоящему, Джерард не станет возражать. Он сам хочет ударить себя по смазливой роже. Он ненавидит эту вечно пьяную морду. — Пидор, — смеётся Берт. Это тоже оскорбление, но в этом случае они хотя бы могут назвать это реклеймингом. Джерард смакует этот звук и откладывает его в ментальную коробочку, где лежат воспоминания о всех тех разах, когда его называли пидором. Скоро крышка перестанет закрываться, настолько он пидорас. Пидорас, алкаш, торчок, ублюдок, кусок дерьма, жиртрест, показушник, ничтожество, бесталанный, бесполезный, безнадёжный, пустое место. Стрёмный художник, никакущий гитарист, посредственный вокалист, отвратительный бойфренд, херовый старший брат, бессовестный сын. Неблагодарный внук. Он примеряет на себя все звания, и каждое сидит на нём, как влитое. Пустота внутри жрёт его грудь, пока Берт быстро и грубо растягивает его задницу по слюне. Джерард пытается думать о том, передаются ли хламидии через слюну, но не может прийти ни к какому конкретному выводу. — О, ты так расслабился, такая послушная дырочка. Ты хорошая шлюшка, Джи, — ухмыляется Берт. — Презик. Надень, — говорит Джерард, вытягивая мысль из каких-то остатков разума. Он только что пролечил подхваченный от МакКрэкена хламидиоз, и эту боль он не хочет испытать заново. Он протягивает ему фольговый пакетик. Вот если бы у Берта был СПИД, тогда ещё можно… Тогда можно будет сгореть красиво, выпить вообще весь доступный алкоголь, попробовать все наркотики, выложиться на сцене действительно по максимуму, а потом уйти быстро и болезненно, оставив всех остальных расчищать горы дерьма. Это было бы идеальное печальное стечение обстоятельств. — Да ты заебал, ничем я не болею! — Надень презик, блять! — шипит Джерард сквозь зубы, неожиданно для себя открывая глаза и отрывая голову от зеркала. Он так старался не смотреть и сфокусироваться на ощущениях, а не на собственном мразотном отражении. Берт, похоже, немного охуевает от резкого тона Джерарда и всё же берёт презерватив у него из рук. Усмехается примирительно: — Ладно. Но только потому, что ты так мило попросил. — Иди нахуй, — Джерард снова закрывает глаза. Зеркало уже нагрелось и не помогает смягчить болезненную пульсацию в голове. Затылок как будто сжимают стальные пластины, выдавливая из черепушки давно пропитый мозг. Джерарду кажется, что от такого давления внутри из глаз и ушей уже должна идти кровь. Может, уже идёт, он просто не видит. — На хуй сейчас пойдёшь ты, — издевательски воркует Берт, растягивая ягодицы широко в стороны и сразу же толкаясь в едва смазанный проход. Если Джерард опять обнаружит наутро трещину прямой кишки, то он точно повесится в тот же день, это не обсуждается. Второй раз он не будет толкать в себя свечи и спать с ебаным полотенцем под бёдрами. — Стой. Он приподнимает веки, но смотрит только вниз, на раковину и на свою ладонь. Собирает как можно больше слюны, плюёт себе на руку и заводит назад, размазывая её по основанию члена Берта, наполовину уже в его заднице. МакКрэкен понимает намёк, вытаскивает головку. — Захотелось понежнее, а, сладкий? — он вставляет почти до конца. У Джерарда болит что-то в глубине кишечника и жжёт снаружи. Впрочем, за этим он и пришёл: почувствовать себя отодранным, использованным. С такими, как он, только так и нужно обращаться. Только так и можно. — Нет, ну ты посмотри, какой ты красивый, а… Посмотри, говорю! — пощёчина застаёт его врасплох. Джерарду хочется плакать, но слёз нет. Он смотрит на себя в зеркало, пока Берт держит его одной рукой за волосы, а другой за бедро. Там нет ничего красивого. Его лицо практически идеальный круг, белый и красный грим потёк и превратился в скомканное месиво, особенно в морщинах на лбу. Щёки висят, одна красная от удара, нос уродливо задирается вверх, рот кривится на сторону, зубы желтоватые и недолеченные, а одного попросту нет (имплант ещё не прижился, и коронку ставить рано). Глаза абсолютно больные, пьяные, с опухшими розовыми веками и прожилками капилляров на белках. Галстук порван, рубашка изгваздана и облита непонятно чем. Из-под её нижнего края выглядывает небольшой мягкий член, а ниже — дебелые волосатые бёдра, на одном из них нежно-розовый горизонтальный порез. Самым лучшим вариантом было бы разбить лбом зеркало, а потом вскрыть себе вены одним из осколков. Повеситься на трубе над потолком на собственном ремне. Ебануть ударную дозу таблеток. Шагнуть под поезд метро. Утопиться в Гудзоне. Застрелиться, в конце-то концов. После его смерти все выдохнут с облегчением. — Какой ты… — охает Берт позади него, проводя языком по его шее, уху и щеке. Джерард кривится от противного хлюпащего звука. — Ебал бы тебя и ебал. Во все дырки, Уэй, сучка… Ну вот хули ты молчишь-то? Спой для меня, ну. Берт суёт ему в рот те самые пальцы, которыми он растягивал его очко — на языке вкус дерьма. И даже кусочки. — …ля, а-пусти, — Джерард брыкается, пытаясь высвободиться из хватки МакКрэкена, но он слишком бухой. От резких движений комната снова уходит из-под ног, стены начинают кружиться, раковина выскальзывает из потных рук. Вот теперь он стонет, высоко и длинно. — Я не… Его задница разодрана вхлам, внутри Джерарда теперь лишь месиво из кишок, говна, слюны и крови — и члена Берта. Каждый раз, когда он дёргается, МакКрэкен лишь насаживает его на хуй поглубже, как на кол, и засовывает горькие пальцы глубоко в глотку, придерживая челюсть. Настолько глубоко, что даже укусить не получается. Внутри собирается шторм, желудок подпрыгивает, лёгкие сжимает ужасом. Это, в принципе, привычное явление для образа жизни алкоголика, но блевать во время секса — это всё-таки что-то очень новенькое. Он даже не успевает предупредить Берта, сжимает раковину изо всех сил и чуть нагибается. Его, кажется, рвёт его собственными внутренностями. Джерард внимательно смотрит, но крови нет, только желчь и полупереваренный сэндвич. От вида кусочков болонской колбасы его колет неожиданной, давно забытой радостью: он насладился едой, а теперь избавился от неё, и это значит, что завтра он будет пусть на грамм, но худее. В старшей школе он давал себе обещание больше так не худеть, но уже забыл, почему. Может, теперь, когда он почти каждый вечер выступает перед сотнями людей, стоит начать делать это снова, раз уж у него не хватает силы воли тупо не жрать. Берт всё ещё держит два пальца у него во рту, а другой рукой придерживает выскальзывающую из-за уха сальную прядку. Это приятно, в школе ему никто не придерживал волосы. Более того, Берт всё ещё его трахает, пусть и медленнее. — Понравилось шоу? — спрашивает Джерард вокруг его пальцев. По губам и подбородку ещё течёт. — Я не знал, что ты такой извращенец. — Не понравилось. Но ты красиво страдаешь, признаю. Очень… артистично, — отвечает Берт, поворачивая ручку смесителя. Споласкивает свою руку, пока Джерард смотрит на то, как закручивается и уползает в слив жёлто-зелёно-оранжевая масса с кусочками колбасы. Как будто его душу вывернули наружу и смыли. Берт умывает его, вымывает рвоту из одной тонкой прядки и снова кладёт руку на бедро. Его член внутри всё ещё жжётся, но уже не так сильно. — Терпи, — говорит он уже без всякого запала. — Я сейчас, почти. — Окей, — Джерард опирается на раковину локтями, опускает голову, касаясь лбом крана. Он едва стоит. Сдохнуть, проще сдохнуть. Берт даёт ему последние мгновения боли, шлёпает яйцами по его промежности, немного придушивает, пока Джерард не начинает брыкаться, и наконец-то кончает. Он не пытается добиться чего-то от Джерарда, зная, что когда тот пьёт что-то крепче пива, у него автоматически перестаёт стоять. — Всё окей? — переспрашивает Берт. Он уже вытащил член, стянул измочаленный презерватив и умывается у соседней раковины. — Мне кажется, я перестарался с ударами, задница, вон, всё ещё красная. И прости за… я просто не ожидал, что так получится. — Я сам виноват, — Джерард улыбается через силу. От улыбки снова тошнит. Более-менее искренне он теперь может улыбаться только на сцене, когда входит в роль. А вот это вот всё «общение с людьми» даётся ему нелегко. — Не надо бухать до блевоты. — Как внутри? — Берт взволнованно приподнимает бровь. После жёсткого секса он всегда такой: спрашивает, точно ли это то, о чём просил его Джерард. — Может, всё-таки со смазкой в следующий раз? Я куплю. — Не надо. Так ощущения острее. Мне всё понравилось. Спасибо. Он с трудом отцепляется от раковины, кладёт руку на плечо Берту и приближается к его лицу, но тот отворачивается от поцелуя. А, ну да. — Ты звучишь не очень радостно, — серьёзно заявляет МакКрэкен. — А я похож на человека, который много радуется? — Ну… Берт даже не пытается увильнуть от ответа, просто принимает решение не заканчивать фразу. По-дружески кладёт руку ему на плечо. — Пойдём, красавчик. Тебя, наверное, уже ждут твои в автобусе. Джерард пытается игнорировать то, как сильно начинает болеть что-то внутри от слова «красавчик». Он ненавидит похвалу и комплименты, потому что все они бесстыжее враньё, чтобы подлизаться к нему и что-то от него получить. За комплименты и хорошее отношение к себе всегда надо расплачиваться. Впрочем, с Бертом Джерард расплачивается собственным телом, так что это ещё терпимо.