Pretty Low

Через несколько минут Джерард уже лежит на нижней койке в автобусе, стянув только штаны и трусы и скинув их на пол. Ему надо бы смыть грим и прополоскать рот, но Берт не додумался довести его до туалета, а сам он больше не сможет встать. Сил просто нет, МакКрэкен высосал из него всё. Джерард смотрит в стену и пытается разобрать её цвет. Мир давно потерял яркость и чёткость, размазался, как будто свежий холст облили ацетоном. Джерард не понимает, на какой из пяти коек он лежит, с какой стороны вход в автобус; да что уж там, он даже не разбирает, где верх, а где низ. Вполне возможно, что он лежит на потолке. Такие бредовые мысли обычно появляются только во снах, и Джерард проверяет, не спит ли он, щипая себя за голый бок. Это неприятно, но щипок какой-то притупленный, как через несколько слоёв одежды. Зато вот в животе боль резкая, режущая. В кишке — тупая, тянущая. Вокруг ануса — жгущая. Несмотря на одеревенение, Джерард думает, что в языке слишком мало слов для описания такого многогранного явления, как боль. Самая острая боль засела где-то у него в груди, и она какая-то совершенно иная, едкая, как токсичные отходы. Она шепчет Джерарду на ухо, что никуда не денется, пока он жив. Единственный способ от неё избавиться — уйти из этого мира. Джерард трогает своё тело, пытаясь понять, как эта оболочка вообще ещё держит его вывернутую наизнанку душу. Наверное, её удерживает в плену слой жира, покрывающий щёки, руки, живот и бёдра. Может, её стоит выпустить, как в тот раз? Он трогает заживший порез над правой коленкой, который Берт даже не заметил за три недели (или просто не захотел замечать). Узкая светло-розовая полоска рубцовой ткани — доказательство того, как плохо ему было в тот день. В тот момент Джерард захлёбывался собственными переживаниями, но одновременно и не чувствовал ничего — отчаяние было плотно покрыто слоем апатии и онемения. Ему было даже не страшно себя резать, хотя обычно его мутит от колюще-режущих предметов и вида настоящей крови, тем более своей. Один хрен это не помогло — по крайней мере, не так, как Джерард надеялся. Он думал, что для того, чтобы пробиться через пуленепробиваемое стекло в нормальную жизнь, хватит одного пореза. На самом деле его утянуло только глубже, и сразу захотелось больше. Резать ещё и ещё, пока не получится вдохнуть полной грудью. Он не знает, почему он остановился. С Бертом тоже сразу захотелось большего. Теперь Джерард лежал и жалел, что настоял на презервативе и добавил своей слюны в качестве смазки. Нужно было действовать жёстче, добить себя окончательно, прорезать до кости. Ему нужно было высвободить все эмоции, порвать себе и жопу, и сердце, дойти до грёбаного катарсиса, исстрадаться до отпущения всех грехов. И подохнуть потом прямо там, над квадратной раковиной, чтобы это всё наконец-то закончилось. — Джи-и-и, вот ты где, — тянет весёлый голос где-то над головой. Шустрые пальцы касаются сначала его плеча, потом зарываются во всё ещё влажные волосы. — Ты так быстро свалил с МакКрэкеном… А чего ты тут лежишь, там так весело! Там ребята, и Майки там такую игру придумал, во-о-обще офигенно… Берт, правда, жульничает, сучка… — Не надо это слово, — отвечает Джерард хрипло. — Тогда говнюк, — поправляется Фрэнк, тихо хихикая. Он даже не особо пьяный, просто накуренный. От этого проклятого вегетарианца всегда пахнет травой. — Не, правда, а ты чего тут один? — Я что-то устал. Приболел, наверное. — Да уж, приболеешь тут, столько народу в замкнутом пространстве, одни микробы везде… — рассуждает Фрэнк вслух, заваливаясь к нему на кровать. Бессовестно перекладывает его руку поудобнее и ложится шеей на плечо Джерарда. Фрэнк всегда и со всеми такой, не только когда обкуренный. Он ужасно тактильный и не знает границ приличия: ему ничего не стоит подойти и откусить у тебя сэндвич или отпить кофе из твоей кружки, дотронуться до тебя где угодно, привалиться плечом, сесть на колени, забраться с тобой в кровать и даже под одеяло. Если бы это был кто-либо ещё, пусть даже Майки, Джерард бы уже начал изображать праведный гнев. Но с Фрэнком они чего только ни вытворяли в прошлом: где только ни целовались и ни трахались, где только ни трогали друг друга, как только ни сидели и ни спали. Теперь у Фрэнка есть постоянная подружка, и их случайные пьяные потрахушки уже давно сошли на нет, но его прикосновения и объятия, по крайней мере, не раздражают Джерарда. Он молчит, пытаясь сдержать ещё один рвотный позыв. — Блин, Джи, это всё так здорово, так круто, весь этот тур… Ну то есть, кататься в этом автобусе — это, конечно, пиздец, и я уже, блять, ненавижу ваши рожи и эту вашу уэевскую вонь… Но это всё неважно, когда концерты каждые два дня! Я до сих пор не могу поверить, что все эти люди знают наизусть — наизусть! — тексты наших песен. И что они покупают этот твой красивый мерч, и что они платят деньги за то, чтобы нас увидеть и послушать. Ты видел, блин, эти лица? Они, блять, иногда как будто сейчас заплачут, щёки у всех красные, глаза у всех горят. Толкаются, блин, орут, как будто это самый лучший день в их жизни. Не знаю, как у них, но для меня это точно самые лучшие дни. Сразу после того дня, когда ты мне сказал, что вам нужен ещё один гитарист. Джи, чёрт, я тебе всей жизнью обязан, это же мечта… И самое главное, что дальше будет только лучше! Мы уже в топе чартов, нереально просто… — Думаешь, дальше и правда будет лучше? — спрашивает Джерард, сдержав горький смешок. — Лучше, конечно. Наш фронтмэн — грёбаный гений. Иначе просто быть не может, — лыбится Фрэнк куда-то ему в шею, влажно целуя под челюстью. Прямо во второй подбородок, блин. Джерард ничего не отвечает. Он думает, что раз Фрэнк считает его гением, то, может, ему стоило присоединиться к Клубу 27. Сейчас уже двадцать восемь, поезд ушёл. Ты ничего не успеваешь вовремя, Уэй. Фрэнк тем временем никак не заткнётся: — Джи, Джерард, Джи, чёрт, я так хочу… Фрэнк тянется к его губам, но Джерард успевает прикрыть свой рот ладонью. — Я только что… перепил, в общем. Не надо. — А, — Фрэнк отстраняется. Джерард ищет в его глазах отвращение, но не находит. — Я тогда легонько, — он быстро и широко улыбается, а потом коротко чмокает Джерарда в сомкнутые губы. Достаёт из кармана маленькую белую упаковку. — Жвачку? — Спасибо. Джерард действительно ему благодарен, на языке до сих пор стоит омерзительный горький привкус. Фрэнк, всунув одну подушечку прямо ему в рот, кладёт пачку на полку под верхней койкой. — Так ты пойдёшь? Или полежишь? — Я полежу, — он опускает веки, показывая, что разговор окончен. Жвачка едва жуётся, его челюсти не работают. — Ты же всю постель сейчас гримом запачкаешь, — Фрэнк приподнялся на одном локте и трогает его лицо. Джерарду кажется, что его щёки похожи на шарики с водой. — Похуй. — Дай я тебя хоть умою. Фрэнк как большой гиперактивный щенок: опирается руками о его плечи, толкается коленками в рёбра, мнёт одеяло и простыни, вытирает его лицо краем своей же футболки. Коротко ругнувшись, пропадает на несколько секунд, возвращается с холодным мокрым полотенцем и продолжает возиться. Джерард чувствует себя обузой, беспомощным больным, вонючим куском дерьма. За хорошее отношение к себе надо платить, но он не может даже придумать, что хорошего он может сделать для Фрэнка в ответ. Расплатиться своими дырками, как с Бертом, не прокатит. Он пытается улыбнуться, чувствуя, что поднимается только один угол рта: — Вы же там играли, иди. — Что-то ты хреново выглядишь. Я с тобой полежу. — Иди уже, Фрэнки, — давит из себя Джерард. Когда Айеро не хочет что-то делать, его невозможно заставить. А ещё он вечно рядом и вечно лезет под руку. — Да я не буду тебе мешать, я же много места не занимаю. И ухмыляется ещё, мелкий засранец. Джерард вздыхает и разворачивается к нему спиной, плевать, что на нём нет штанов. Фрэнк стягивает с себя футболку и залезает под одеяло. Это могло бы быть сексуально, если бы только не было ощущения, что они оба дрейфуют на плоту после крушения ебаного Титаника. И Джерард будет тем, кого не спасут. — Нихуя у тебя тут, — свистит Фрэнк. Джерард вспоминает про укус у себя на шее. — Аж зубы видно, хоть слепок снимай. Берт? — Угу. Фрэнк молчит с полминуты, изучает налившийся синяк. Когда он снова говорит, голос у него совсем трезвый, без смешинки: — Зачем ты делаешь это с собой? — Это не я, это Берт, — отвечает Джерард коротко. Он говорит себе это каждые три дня. Это не он истязает себя, это Берт ублюдок и издевается над ним, а он просто беззащитная жертва. МакКрэкен просто сильнее. — Ладно, — Фрэнк фыркает. — Зачем ты просишь его делать это с собой? Этот Кракен, конечно, тот ещё мудак, но ты всегда уходишь с ним добровольно. И я готов поспорить, что это ты просишь жёстче, а он и рад угодить. У Джерарда зудит и сверлит что-то в голове. Последнее, о чём он хочет разговаривать, так это о себе. О музыке, о кино, о комиксах, да хоть о политике и религии — это пожалуйста. Фрэнк вечно пытается говорить с ним на личные темы. Джерард не уверен, что у него ещё осталась личность. Он просто чёртова поющая обезьянка, орущая аудиодорожка, кучка пикселей в телеке. Он бессмысленный третьестепенный герой, который должен был умереть ещё на первых десяти разворотах. — Да ты просто ничего не понимаешь в хорошем сексе, — говорит он наконец. — Ну да, куда уж мне. Я и секс — понятия несовместимые, — Фрэнк кладёт горячую руку на его голое бедро. Джерард крепче прижимает пальцы к шраму над коленом. — У меня со стороны — не знаю, прав я или нет, конечно, — такое ощущение, что этим «хорошим сексом» ты наказываешь себя за что-то. Иногда Джерард ненавидит Айеро за его прямолинейность. Вот просто никакого фильтра, говорит вообще всё, что думает. И часто оказывается прав. В этот раз так прав, что Джерарду хочется кричать, рыдать и смеяться одновременно. Истерически, как герои кино, когда кто-то близкий погибает у них на руках. — Просто за факт существования, наверное, — смешок получается нервный, неискренний. Фрэнк не смеётся в ответ. Он опускает руку ниже, накрывает его ладонь своей, переплетает их пальцы. Нащупывает шрам, ведёт переплетение рук вдоль него. У Джерарда ощущение, что Фрэнк залез пальцами ему в душу и ковыряется там. — Джи, — выдыхает он резко. Слышно, что ему есть, что сказать, но он в кои-то веки контролирует свою речь. — Тебе нужна помощь. Джерарду хочется скинуть Айеро с кровати. Перекатывает во рту жвачку, как бы прикидывая, хватит ли ему сил на длинную фразу. — Я уже получаю помощь, я всё делаю правильно. Я пью свои таблетки. Вчера звонил своему врачу. Но пока ничего не меняется. Я всё ещё просыпаюсь каждое утро и думаю, что лучше бы не просыпался. Что всем было бы лучше, если бы меня не было. Я просто хочу закрыть глаза — и чтобы меня не стало. Ты доволен, услышал, что хотел? Он не уверен, что хотел сделать — напугать и оттолкнуть Фрэнка своей резкостью или взволновать его ещё больше и пробить на жалость. Какой же он жалкий, если он выпрашивает жалость. О таких вещах надо молчать. Либо стреляйся, либо нет, Уэй. Не надо вешать на друзей свои проблемы. — Неправда, — резко заявляет Фрэнк. — Если ты… уйдёшь, то никому не станет лучше. Страдания только умножатся. Джерард пытается представить свои похороны. Мама выберет ему такой же чёрный глянцевый гроб, как для бабушки, и будет ходить вокруг и смотреть на его лицо, беспрестанно сморкаясь в одноразовый платок. Папа будет ходить за ней и обнимать за плечи. Майки будет стоять с таким видом, как будто ему глубоко насрать, а потом придёт домой и будет беспросветно бухать недели три. Рэй проронит пару слезинок и принесёт самый красивый венок, стопроцентно угадав вкус Джерарда. Фрэнки будет просто безудержно плакать — Джерард уже видел его в таком состоянии, когда на их глазах сбили собаку. Берт даже не придёт, у него найдутся дела поважнее мёртвого Уэя. Фрэнк прав, страдания только умножатся, но Джерарду от этого не легче. Теперь он чувствует себя конченым эгоистом, готовым бросить тех, кто так на него надеется. — Ты правда думаешь о суициде? У тебя есть план? — спрашивает Фрэнк серьёзно, нависая над ним. Смотрит в упор. — Ты уверен, что психически больному человеку можно сходу задавать такие вопросы? Джерард знает: нужно. Психиатр всегда задаёт такой вопрос, когда человек поступает в тяжелом состоянии. Потому что если ответ «да», то больного необходимо госпитализировать и держать под присмотром минимум двадцать четыре часа. — Ты представляешь опасность сам для себя в ближайшее время? — продолжает допрашивать Фрэнк. Брови сведены близко, глаза большие и влажные. У него тоже всё ещё размазаны по лицу остатки косметики. — Ответь мне честно. Я же хочу помочь. — Такие мысли есть, — признаётся Джерард со вздохом. — Но конкретного плана у меня нет, и в ближайшее время я не собираюсь ничего с собой делать. Всё, хватит расспросов. — Ладно, — Фрэнк совершенно неожиданно целует его в губы. Джерард не чувствует абсолютно ничего, но он понимает, что так Фрэнк, возможно, успокаивает сам себя. Создаёт себе иллюзию того, что он попытался помочь. Так что Джерард отвечает, пусть и не с той страстью, которая была между ними пару лет назад. Фрэнк нагло лезет внутрь языком и каким-то образом крадёт у него изо рта жвачку. — Уф. Я думал, ты у нас поборник гигиены. — Есть такое, — Фрэнк пару раз двигает челюстями и сплёвывает жвачку на и без того засранный пол автобуса. Джерард снова разворачивается лицом к стене, и Фрэнк выключает свет и приваливается к его спине, как походный рюкзак. Сна нет ни в одном глазу, но веки при этом невыносимо тяжёлые, опухшие. Тело измочалено, каждую мышцу тянет и ломит. Голоса и крики снаружи автобуса заставляют Джерарда вздрагивать. — Ты всегда говоришь про то, что нельзя прибегать к насилию, даже если очень плохо, — Фрэнк говорит тихо, Джерард едва разбирает слова. — Чего? — На концертах. Между песнями. Ты вечно говоришь людям, что нам всем есть, что сказать миру, но никогда нельзя доносить свою мысль через насилие. — Это чтобы дети, блять, в школах не стреляли под наши песни. Потому что я пою вовсе не о такой мести. — Я знаю. Я вот думаю, — Фрэнк зарывается носом в его шею, в волосы на затылке. Прижимается ближе, кладёт руки ему на живот. Джерарду хочется втянуть его, но нет смысла: Айеро видел и трогал его везде, и даже в бóльшем весе. — Почему бы тебе не применить это к самому себе? Не прибегать к насилию над собой, а? Джерард закатывает глаза. Этот мелкий говнюк всё ещё настаивает на глубоких разговорах и пытается что-то из него вытянуть. Слова не хочется произносить вслух: они горчат, как рвота. — Потому что я этого не заслуживаю. Хорошего отношения, — он сглатывает ком слюны, прокатывающийся шаром боли от горла до желудка. — Да? Получается, всех тех, кто не заслужил, стоит насиловать и резать? Пытки в тюрьмах — это нормально, раз все люди там преступники? — Так. Во-первых, ты подменяешь мой тезис. Во-вторых, это заранее провокационный вопрос. В-третьих, аналогия — это хреновый аргумент. И я не могу поверить, что после полбутылки виски и ебли с МакКрэкеном в туалете я лежу и разъясняю тебе логические ошибки, как на уроке английского в выпускном классе! Да у меня каждое слово прокатывается эхом в голове, Фрэнки! — Всё, всё, молчу, — Фрэнк тихо смеётся и осыпает его шею поцелуями. — Но ты заслуживаешь хорошего отношения. От себя в том числе. Правда. И если бы я мог вытащить это говно из твоей головы, просто вылюбить, выцеловать и выобнимать его из тебя, я бы это сделал. Фрэнк обхватывает его одной рукой и прижимает к себе так крепко, что Джерарду становится тяжело дышать. Однако это совсем не так, как когда Берт душил его в туалете. Фрэнк быстро ослабляет хватку и просто держит его. Джерард думает, как было бы просто жить, если бы депрессия лечилась лишь хорошими крепкими объятиями. Ночь, как и ожидалось, оказывается в основном бессонной. Джерард дрейфует где-то на поверхности сознания, то ненадолго ныряя под воду, чтобы посмотреть кошмарные картинки, которое рисует ему его подсознание, то полностью всплывая в темноту и запах пота в автобусе. Фрэнки не даёт ему нырять слишком глубоко, каждый раз сильно сжимая его плечо, когда он проваливается в очередной кошмар.