Pretty Low

Фрэнк заходит в комнату тихо, как будто боится увидеть место преступления. Джерард узнаёт его по шагам. Рэй громче топает. — Я думал, со мной сегодня Рэй. — Они с Майки решили посмотреть марафон Властелина колец, меня отправили к тебе. Берт вернулся злой как чёрт, выгнал нас троих к чёртовой матери. — А, — только и отвечает Джерард. Он, как и в прошлый раз, лежит на кровати спиной к Фрэнку. Щёки до сих пор горят. Мысли цепляются одна за другую, но ни одна из них не может пробиться через стеклянную стену и выйти на поверхность. Прорабатывает план. — Ого, — Фрэнк стоит перед ним и касается его щеки. Джерард уверен, что знает, где именно лежат следы от пальцев Берта. — Не трогай меня. — Он…? — Я сам, — перебивает его Джерард. — Я сам попросил. Перестарался даже. — И как, помогло? — спрашивает Фрэнк саркастично, садясь на кровать рядом. Джерарду хочется ненавидеть его за это, но он прав. Он, блять, прав. Это не работает. Что абсолютно не значит, что Джерарду не хочется размозжить себе голову об стену. Закопаться в землю и задохнуться там. Исчезнуть с лица земли прямо сейчас. — Не хочешь умыться? У тебя кровь на лице. И ты, конечно, извини меня за прямоту, но раз уж мы сегодня в отеле, тебе бы надо в душ. — Не хочу. Фрэнк шумно и напоказ вдыхает, как будто спорит с упрямым пятилеткой: — Джи… — Там зеркало. Меня тошнит от вида собственного лица. Наверное, решив, что срок строгого запрета на касания истёк, Фрэнк снова касается пальцами его щеки, убирает упавшие на глаза волосы. Его руки восхитительно прохладные против обожжённой кожи. — И меня тошнит от самого себя в принципе, — продолжает Джерард, сам не понимая, почему. Фрэнк кивает и молчит. — Я чувствую себя грёбаным уродом. У меня ощущение, что я занимаюсь по жизни какой-то хуйнёй, вечно куда-то опаздываю, ничего не успеваю, и всё валится из рук. — Угу… — глаза Фрэнка настороженные, большие. Джерард передвигается по кровати и кладёт голову ему на колени, чтобы не видеть осуждения, если оно там будет. — И самое главное, что всё, что я делаю — бессмысленно. Всё впустую, я пру против течения, а в итоге что? Этот тур, может, ещё один тур — и всё, добро пожаловать в статус «сгоревшая звезда». Хорошо, если я хоть дом успею купить к тому моменту. И что я буду в нём делать один? Я же ублюдок, я грёбаный извращенец, я ужасный человек. Я всегда буду один, я умру в одиночестве, а дальше там — только Ад, если католики правы. Да и я так уже живу в аду, и всю жизнь буду в нём жить. На меня же никто никогда не посмотрит, меня могут трахать только такие, как Берт, и… Он поднимает глаза, чтобы проверить выражение лица Фрэнка. Тот смотрит на него сочувственно, но без жалости. Уголок рта почему-то приподнят. Фрэнк мерно перебирает его жирные волосы, распутывает узлы. Джерард продолжает: — И мне кажется, я просто ни хрена не умею. Я не умею нормально петь, я не умею играть, все эти песни — это какое-то попсовое нагромождение смыслов. Я просто всем вру, что я что-то умею, подставляю всех. Подставляю тебя и твою девушку, когда целуюсь с тобой, потому что ты уже с ней, а не со мной. Подставляю Рэя, потому что затащил его в это дерьмо, когда он очень талантливый, он гений, его надо в достойную группу. Я не защищаю Майки от алкоголя и наркотиков и всего этого дерьма, он уже по уши в этом. Я уже три недели не звонил маме. Я должен ведь был извлечь урок из своей ошибки, я же мог неделями не звонить… Его прорывает, когда он доходит до её имени. Он пока даже не может произнести его вслух, даже в название песни пришлось добавить «H» в начале. Грудь рвёт на части, а из глаз наконец-то текут слёзы. Непробиваемое стекло не крушится, но трескается, и мир становится чуть ближе, чуть реальнее. Он наконец-то не смотрит на себя со стороны, как в кино. Он что-то чувствует. Это что-то плохое, болезненное, но более реальное, чем последние несколько месяцев. — Фрэнки, я не могу так больше, не хочу, мне здесь очень плохо, и я не могу… Я не знаю, как идти, куда двигаться, я хочу просто лечь и никогда не вставать, и… Понимаешь? Ты понимаешь, о чём я? Он говорит сумбурно, сбивчиво, через заложенный и снова кровящий нос, стирая слёзы со щёк. Фрэнки вряд ли понимает конкретно его слова, но понимает посыл. Он кивает, улыбаясь как-то блаженно, и продолжает мягко массировать кончиками ногтей кожу его головы. Джерард не понимает, почему он улыбается, но продолжает. Это невозможно больше держать в себе. Его мысли идут по кругу, он снова говорит что-то про свою внешность, про учёбу, про семью, про комиксы, про музыку, про будущее, про жизнь, про смерть, про порезы, про рвоту, про алкоголь. Про никак не унимающуюся боль в груди, про онемение, про стеклянный колпак, про пуленепробиваемую стену, про мир, в котором, как у Кэрролла, движется пол и потолок, про ночные и дневные кошмары, про голоса, велящие ему перебить все зеркала в отеле. Скорее всего, в этом не очень много смысла, и некоторые мысли даже самому Джерарду кажутся глупыми. Ну не попадают совсем безнадёжные группы в топы чартов, не снимаются для десятков интервью, не ездят в туры по всей стране и даже немного за границу. Совсем безнадёжные люди не выпускаются из университетов, не получают стажировок, не подписывают контракты с лейблами. Совсем безнадёжные не пьют свои таблетки строго по часам и не могут выкладываться на сцене каждые пару дней. Ещё он обнаруживает у себя глупую идею о том, что он может как-то контролировать всё вокруг. Не может. Не может постоянно держать под контролем Майки, не может регулировать настроение мамы, не может повлиять на простуды Фрэнка, не может отрегулировать все технические аспекты во всех клубах так, чтобы Рэй не закатывал глаза на саундчеке. Некоторые вещи просто происходят без его участия, и он в них не виноват. А некоторые вещи уже произошли, и теперь уже ничего не изменить. С этим придётся жить, хватит пытаться обратить время вспять. Он не знает, сколько времени проходит так, и что он произносит вслух, а что — про себя. Отельный номер уходит из поля зрения, теперь весь мир состоит из бедер Фрэнка под головой, низом его футболки перед лицом и шершавых подушечек пальцев на висках. Возможно, Джерард ещё плачет; возможно, все слёзы уже кончились. Глаза закрываются, нос заложен напрочь, горло дерёт. Но стекло треснуло, и Джерард чувствует небольшой приток свежего воздуха. — Я живу в аду. В аду, — повторяет Джерард, зарываясь носом куда-то в живот Фрэнка. Его футболка пахнет порошком и сигаретами. Больше слов нет. Фрэнк распутал уже все узлы в его волосах, и поэтому перекладывает руку ему на плечо. Он долго держит его так, не давая утонуть, и молчит. — А что, если я скажу, что я тоже? Я смотрю в зеркало и вижу там монстра, полнейшего придурка, поганого урода, который наплевал на всех близких. Джерард снова разворачивается на спину, смотрит на Фрэнка снизу вверх. Картинка невероятно чёткая: острая линия челюсти, красивые скулы, точёный нос, торчащие в стороны крашеные волосы. Нарисовать бы его так, с этого угла. Фрэнк продолжает: — И я думаю, что я обманываю всех вокруг, что я никчёмный и бесталанный. А если так, то нет никакого смысла в том, что я делаю. Я ненавижу своё существование, ненавижу тащиться по жизни, вечно против течения, как ебаный лосось. Я не хочу так больше, я ничтожество, мне проще умереть. Так будет лучше для всех. — Фрэнки… — Джерард давится застрявшими в глотке словами, тянется рукой к челюсти Фрэнка, проводит пальцами по лёгкой щетине. — Не будет никому лучше. Ты один из самых красивых людей, которых я когда-либо встречал. И моими глазами, и даже глазами ебаных медиа с их ебаными стандартами красоты. А ещё ты… ты охренительно талантливый. Каждый раз, когда я вижу, как ты играешь, я думаю — как ты, блять, это делаешь? Ты такой молодой, ты яркий, и ты точно не ничтожество. У тебя всё ещё впереди! Эта хуйня в голове тебе врёт, совершенно честно тебе говорю. Тебе тоже нужна помощь. Сейчас ведь всё есть! Врачи, методики, есть медикаментозная помощь. Мы с ребятами с тобой рядом, если что, — он пытается придумать, что ещё сказать, как убедить Айеро, что выход есть. — А если всё совсем плохо, и больше так жить невыносимо, то можно вообще резко всё поменять… да бля, хоть тур отменить и поехать домой лечиться. Когда у тебя такие мысли, то правила игры меняются. Никакие концерты не стоят того, чтобы… До него доходит медленно, через алкогольный туман и слёзы. Фрэнк не выглядит раздавленным, он даже усмехается немного и снова гладит его. Джерард соображает туго, и кусочки паззла складываются только тогда, когда Фрэнк качает головой и говорит уже совсем иным голосом: — Да всё со мной в порядке, Джи. — Что за обратная психология? — фыркает Джерард, выпутываясь из его рук и садясь на кровати. — Я говорил про тебя. Я сам — совсем другое дело. — Но я думаю про тебя так же, как ты только что говорил про меня. Ты один из самых красивых, ярких, талантливых, добрых людей, которых я знаю. Ты не заслуживаешь всего этого говна. Тебе нужна помощь. Но в первую очередь ты должен принять решение помочь самому себе, а не закапывать себя ещё глубже. Без твоего желания выздороветь ничего не получится. — Выздороветь, — усмехается Джерард. — Это вряд ли. — Но можно же сделать хотя бы чуть лучше? Фрэнк снова выглядит как щенок с этими огромными глазищами с остатками несмытого сценического макияжа на веках. Ещё чуть-чуть — и он начнёт умолять Джерарда. О чём-то — неизвестно, о чём именно. Джерард сам не знает, что ему теперь с собой делать, какие шаги предпринять. — Ты ведь лучше всех знаешь, как себе помочь, — подначивает Фрэнк. Джерард вздыхает, утыкаясь лбом в собственные сложенные ладони. — Наверное, надо позвонить врачу, в первую очередь. Сказать, что надо подобрать другие таблетки. От этих как будто даже хуже. — Звучит логично, — кивает Айеро, как будто он мысленно записывает все шаги. — Что ещё? — И, наверное, снова нужна терапия. Только нужно подобрать нормального психотерапевта, это может получиться не с первого раза. — Ага… От следующего пункта Джерарду хочется провалиться сквозь землю, но это правда: — Перестать бухать. Во-первых, это несовместимо с моими таблетками, а во-вторых, это уже похоже на алкоголизм. — Это он и есть, — вдалбливает Фрэнк гвоздь в крышку его гроба. — Это не «похоже», ты в круглосуточных запоях, Джи. Ты не просыхаешь совсем. Даже Берт иногда бывает трезвым, а ты — нет. Tough love. Он говорит правду, но она режет Джерарда изнутри. Остаётся только надеяться, что это не просто рана, а начало жизненно важного хирургического вмешательства. — Потом, наверное, стоит начать писать песни про лучевые бластеры, снежинки, лягушек и инопланетян, — Джерард испытывает какое-то неожиданное облегчение от того, что он произнёс вслух вполне конкретные шаги к тому, чтобы, возможно, почувствовать себя лучше. Ему всё ещё хреново, но никто и не говорил, что это простой путь. Фрэнк уже улыбается, понимая, что теперь Джерард уже фантазирует. — Купить дом в Калифорнии, жениться на жгучей брюнетке с длиннющими ногами, и чтобы она была такая же ебанутая, как я. Завести ребёнка и вырастить самого классного человека на свете. И кота, да! А на пенсии рисовать комиксы, и чтобы по ним потом ещё кино сняли. И чтобы все такие «бля, да он же музыкант, чего он полез в комиксы», а тут я с дипломом изобразительных искусств и огромным списком стажировок. Фрэнк смеётся легко и искренне, положив руку ему на бедро. — Начать вести здоровый образ жизни. Купить беговые кроссовки, вставать в шесть утра и бегать, нарастить себе кубики пресса. — Окей, прости, но этого я точно не могу себе представить, — Фрэнк уже просто ржёт, хлопая его по ноге. — А песни про то, как кружатся снежинки, значит, можешь? — Конечно. Я не сомневаюсь, что в музыкальном плане ты способен на всё. В груди, помимо боли, появляется новое, трепещущее чувство. Его Джерард не испытывал, наверное, класса с десятого, когда влюбился в девочку с урока биологии. У неё были такие же мягкие чёрные волосы, нежная улыбка и с десяток серёжек в ушах. Вот только теперь он не собирается сомневаться полгода, чтобы пригласить объект влюблённости на школьную вечеринку. Если внутри теплится что-то хорошее — надо хвататься за это обеими руками. Он целует Фрэнка быстро, осторожно, без языка, зная, что даже если тот его оттолкнёт, они всё равно останутся друзьями. Айеро не нравится без языка, он мгновенно перехватывает инициативу. Резко останавливается через несколько секунд. — Джамия… — Да, окей, да, хорошо, — выдыхает Джерард ему в губы и отстраняется. — Мы говорили с ней об этом. Я думал, что то, что было между нами с тобой, пройдёт, но не прошло, и у неё тоже есть свои, и… — Всё окей, можешь не объяснять. Извини. — Да нет же! — Фрэнк хватает его за руку. — Мы с ней сошлись на открытых отношениях. — Уверен, что она не просто пошла у тебя на поводу? — Уверен. У неё самой двое любовников. Так что… Вместо ответа Джерард целует его ещё раз. Стекло даёт ещё пару трещин. Фрэнк ощущается как глоток воздуха после нескольких минут под водой. Нескольких месяцев под толщей океана, на дне с привязанным к шее камнем. Джерард не замечает, как поцелуй перетекает в объятия лёжа на кровати. Он не чувствует границ своего тела, смотрит на себя как со стороны, реальность для него всё ещё эфемерна, едва осязаема — но он чувствует Фрэнка. Его тело упругое на ощупь, горячее и небольшое. Его хочется сложить в чемоданчик и увезти домой. Наверное, так и надо сделать после тура. Вместо этого Джерард предлагает ему себя. Он уже и так лежит под Фрэнком, который, кажется, весь состоит из острых локтей, угловатых коленок и жёстких мышц. — Возьмёшь меня? — слово «трахнешь» звучит как-то слишком пошло для их ситуации, и Джерард останавливается на «возьмёшь». Фрэнк действительно не трахает: он тебя берёт, принимает, как рождественский подарок. С энтузиазмом, предвкушением и улыбкой на устах. Фрэнк смотрит на него несколько удивлённо, разорвав поцелуй и расположившись на нём верхом. Джерарду кажется, что он смотрит самый изысканный эротический фильм на свете. Фрэнк немного двигает задницей по его бёдрам: — А может, наоборот? Фрэнку больше нравится быть с принимающей стороны, это Джерард знает. Ему на самом деле не особо и жаль, но он делает скорбное лицо: — У меня не встанет. — А в чём тогда смысл? — В близости. К тебе. — А, — только и отвечает Фрэнк. Он нервно чешет шею, как бы сомневаясь, а потом чуть морщит аккуратный нос. Красивый нос, не то что у Джерарда. — Тогда тебе действительно надо сначала в душ. Значит, всё настолько плохо. Джерард и сам это чувствует: если провести рукой по его коже, можно собрать маленькие серые катышки из грязи, пота и отмерших частичек кожи. Голова тоже уже чешется, но это последняя проблема с головой, которая его волнует. Он не хочет даже думать, как пахнет от его подмышек и паха. Бездомные на вокзале, наверное, пахнут лучше, чем восходящая, блять, рок-звезда. Но когда Джерард представляет, что ему надо будет встать, дойти до ванной, поймать своё отражение в зеркале, отрегулировать воду и температуру, намылить тело, вымыть жир из волос… Это слишком много дел за раз, оставшихся клеток его мозга на это не хватит. — Я не пытаюсь тебя обидеть, — говорит Фрэнк мягко, видимо, заметив его выражение лица. — Хочешь, я сам всё сделаю? Ты будешь просто сидеть в ванной, м? — Мне же не пять лет, — кривится Джерард. — Пойдём, — Фрэнк берёт его за руку. Что-то в его тоне такое осторожное и понимающее, что Джерард всё же идёт следом. Он закрывает глаза, оказавшись внутри, и Фрэнк разворачивает его, как куклу, спиной к зеркалу над раковиной. — Всё, всё, можешь открывать. Джерард смотрит на нагнувшегося Фрэнка, расстёгивающего его ширинку. Он не может даже ничем помочь, стоит, как Эдвард руки-ножницы, и немо наблюдает. Когда мир снова начинает кружиться, Фрэнк вытряхивает его из трусов и даёт руку, приглашая ступить в ванную. Быстро задёргивает шторку, залезая следом. Сидя на дне ванной, Джерард не может даже протянуть руку и отрегулировать воду. Всё делает Фрэнк, от воды до шампуня до геля до мочалки. Джерард не успевает анализировать миллион разных ощущений на теле, только ловит глазами быстрые движения тела перед ним. Он пытается вспомнить, кто ещё, помимо Фрэнка, видел его голым. Мама, папа, но это было лет двадцать назад. Майки — последний раз это было в восьмом классе, когда они переодевались в одной раздевалке на пляже, потому что везде была очередь. Рэй: он совершенно случайно вошёл, когда Джерард переодевался в автобусе и забыл закрыть дверь. На этом всё, никто из других его партнёров даже не пытался его раздеть, лишь добраться до его рта, задницы или члена. Фрэнк гладит всё его тело, взбивает белую пену, залезает пальцами повсюду, трёт и массирует. Смотрит. Джерард всё ещё ищет брезгливость в его глазах, но Фрэнк не даёт ему повода сомневаться: целует ненамыленные места, куда может дотянуться, и не отводит взгляд ни от его сложившегося вдвое живота, ни от его бёдер, ни от его понуро висящего члена. Джерард чувствует себя более уязвимым, чем когда он был согнут над раковиной с членом в заднице. Фрэнк это знает, не давит на больное, просто моет его быстро и молча. — Ложись, — только говорит он коротко. — Головой туда. — Чего? — Или вставай. Просто я иначе не достану. Стоять Джерард точно не сможет, особенно после всей горячей воды. Он откидывается в ванной, неудобно пристраивая спину и плечи. Фрэнк раскладывает его согнутые ноги по бортам, сам едва умещаясь в оставшемся пространстве. Джерард как Патрик Стар со дна океана, блять. Но у того хотя бы шорты есть. Фрэнк намыливает его пах, осторожно проходится мочалкой по внутренним сторонам бёдер, смывает всё руками, проникая во все складки пальцами и ребром ладони. В этом даже нет ничего сексуального, только забота. Ровно до того момента, когда Фрэнк проводит языком по его бедру, а потом широко лижет ложбинку между ягодиц. Джерард чувствует себя более раскрытым, чем когда Берт подготовил его четыремя пальцами, отодрал членом, попытался засунуть в него всю ладонь (к счастью, не получилось), а потом с полчаса любовался его раздолбанной задницей, засовывая внутрь большие пальцы обеих рук и растягивая его дырку как можно шире. У Джерарда не стоит, но такая ласка всё равно очень приятна. Фрэнк буквально зарылся у него между ног, тычется носом в промежность, вылизывает его вход, проникает внутрь напряжённым языком. Джерард только сейчас замечает, что напрягает ноги, приподнимая таз со дна ванной, а Фрэнк поддерживает его руками под копчиком. Возможно, помыться было не такой уж и плохой идеей. Потом, когда Фрэнк вытирает его огромным махровым полотенцем, Джерард всё-таки ловит краем глаза своё отражение. Там всё ещё стоит какое-то убожество с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу и битым красным щекам, но это убожество нравится Фрэнку Айеро — а значит, не всё потеряно. Фрэнк не особо и растягивает Джерарда: его мышцы и так расслаблены из-за алкоголя, горячей воды и римминга. Скорее, он просто старается ввести внутрь побольше смазки и распределить её по стенкам. Но он не торопится и не тянет во все стороны, как Берт. На пальцах Берта у Джерарда всегда было ощущение, что он подвешен на анальном крюке, настолько сильно тот давил изнутри. — Джи, всё окей? — спрашивает он, одной рукой раскатывая презерватив, а другой придерживая безвольную ногу Джерарда под коленом. — Да, давай. Член Фрэнка каменный, налившийся, но он не причиняет боли, входит плавно и легко. Джерард ловит себя на мысли, что это точно не селф-харм: это секс. Пусть он пьяный и едва живой, но он всё равно хочет этого. Возбуждение где-то в голове не доходит до его члена, но ему всё равно хорошо от члена Фрэнка внутри. Матрас кажется наполненным водой, и Фрэнк катает его на волнах. Размеренные движения укачивают, убаюкивают Джерарда. Он обнимает Фрэнка, прижимая его к себе. Он весь во Фрэнке: в его запахе, в его руках, под его телом, с его членом в заднице. Ближе, надо быть ещё ближе. Никогда нельзя отпускать. Постепенно Фрэнк набирает темп и немного отстраняется, поднимаясь на руках. Неожиданно сжимает лицо Джерарда рукой, надавливая большим и указательным пальцами на щёки: — Если ты, бля, вздумаешь покончить с собой — знай, я отправлюсь за тобой в Ад и найду тебя там. Джерард улыбается, насколько только может. Он любит это клише в кино и книгах. — И убьёшь ещё раз? — И покажу чертям, как правильно делать их работу. И вот теперь он действительно трахает, вбивается внутрь, просто жёстко ебёт. У Джерарда сердце подскакивает до самого горла. Когда Фрэнк становится таким, у него всегда сносит крышу. Тормозов больше нет, нежности больше нет, есть только ебля, только возвратно-поступательные движения, только трение и животное желание. Фрэнк безумно красивый: красный рот широко раскрыт, брови сложены, со лба течёт пот, тёмные глаза обжигают. Джерарду кажется, что он сам кончил бы прямо сейчас, если бы мог. — Ударь меня, — просит он шепотом. Фрэнк всё ещё с силой сжимает его лицо. На секунду Джерарду кажется, что Фрэнк не сделает этого, но потом рука отпускает его челюсть и через секунду резко ложится на его щеку. Джерарда прошибает всего, от головы до пяток, и это и есть тот самый катарсис, которого он ждал — просто он искал его не с тем человеком. Он слышит собственный короткий высокий стон. — Ещё, — он подставляет другую щёку, как в грёбаном Евангелии. Фрэнк бьёт его ещё раз, и Джерард поверить не может, какое удовольствие расходится по всему его телу. Он здесь, он живой, он реален. Фрэнк реален, Фрэнк сильный, Фрэнк рядом. Мир реален, и в нём есть и боль, и кайф. Всё по-настоящему, всё осязаемое, всё существует. — Тебе надо будет потом сделать так со мной, — улыбается Фрэнк, и Джерард кивает. — Я сейчас… — Стой, стой, подожди, я хочу… — он двигает бёдрами, с некоторым сожалением снимаясь с члена Фрэнка. Тот издаёт какой-то протестующий звук, но быстро понимает идею Джерарда и перебирается вверх по кровати, ставя колени по обе стороны от его плеч. Джерард быстро снимает с него презерватив, кладёт руки на его задницу и подталкивает его к себе. Фрэнк знает, что в горло Джерарда можно толкаться сразу, не жалея. Они делали это сотни раз, но каждый раз Джерард наслаждается ощущением тяжелой головки на языке, солоноватым вкусом, терпким запахом Фрэнка. Он утыкается носом в его лобок, чувствует его яйца у себя на подбородке, а головку уже где-то глубоко внутри. Джерард пытается двигаться, сосать, работать языком. Фрэнк просто резко и часто толкается внутрь, игнорируя все попытки Джерарда доставить ему удовольствие. Трахает его в глотку. Каждый раз, когда они это делают, Фрэнк кончает почти мгновенно. Он издаёт долгий, чуть хриплый звук, держась руками за изголовье кровати, и спускает в рот и в горло Джерарда. Это хорошо, приятно. Это реально. Фрэнк быстро выключает светильник на тумбочке и ложится рядом, пристраивая голову в изгибе его шеи. Закидывает на его грудь тяжёлую разукрашенную руку, кладёт ногу поперёк его бёдер, фактически фиксируя в своих объятиях. — Я не сдвинусь, даже не пытайся, — усмехается он на ухо Джерарду, когда тот издает какой-то звук. Слизывает из уголка его губ собственную сперму. — Спи. Ночь снова беспокойная; у Джерарда поверхностные, хаотичные и глупые сны. Ему то жарко, то холодно. От алкоголя всё ещё кружит голову. Он просыпается каждые полчаса от кошмаров, хватаясь за Фрэнка, как за спасательный круг. В какой-то момент Фрэнк сжимает его плечо: — Ш-ш, Джи, — он не открывает глаза. — Это просто сон. Скоро уже рассвет. Всё будет хорошо. И Джерард впервые в жизни готов в это поверить. Когда-нибудь всё правда будет хорошо. Он сделает для этого всё возможное.