Pretty Low

Несмотря на весь стресс и возложенные на него огромные ожидания, именно концерты, кажется, держат Джерарда на плаву. Он может быть в полном раздрае, в глубочайшем приступе ненависти к себе, в неутихающей тревоге ещё за несколько минут до начала, но как только он выходит на сцену — всё как рукой снимает. Это ужасно энергозатратно, но одновременно это энергообмен: ты даришь им всего себя на два часа — своё тело, свои мысли, свои голосовые связки, — а они дают тебе веру в то, что ты, возможно, не такой уж и плохой человек, раз столько людей стоят и подпевают твоим песням. Каждые пару дней Джерард несколько часов чувствует себя абсолютно неуязвимым, невероятно всемогущим и однозначно живым. Это единственное действие, в котором он участвует полностью сознательно, а не витает где-то внутри своей дурной головы. Единственное место, где он действительно может кричать так, как кричит его душа. Его же словами, под музыку его группы. Он старается смотреть всем слушателям в глаза и думать о том, как они отреагируют на новость о его смерти, что будут писать в соцсетях, сколько видео под грустную музыку они склеят. Каждый из этих людей верит в него, и он не чувствует себя фальшивкой и самозванцем, пока выступает. Ненависть к себе, тревога и депрессия идут нахуй стройным шагом. Откат наступает позже, через четыре часа и после полбутылки рома с колой. Концерт закончился примерно миллион лет назад, и всей этой кричащей толпы будто и не было никогда. Джерарду кажется, что он всегда был таким: бухим в жопу, потным, переевшим, скрючившимся на полу у кровати в чьей-то комнате в отеле. Его ребята общаются с ребятами Берта, опять играют в какую-то дебильную игру — Джерард слабо понимает, в какую, но пытается иногда вставлять реплики в разговор. Дыра в груди, залатанная было криками подростков, открывается вновь, и Джерарду кажется, что всё это было бессмысленно. На их концерты ходят только самые конченые лохи и аутсайдеры, либо просто люди, которые ошиблись при покупке билетов. Ну в самом деле, кто вообще по своей воле захочет слушать его вопли через заложенный нос и смотреть на его кривую рожу? Он пытается не смотреть в сторону туалетного столика, потому что там аж три зеркала, в которых он видит себя со всех сторон. Разбить, взять осколок, порезать себя в ванной — во-первых, так его быстро найдут, и тело не успеет начать разлагаться; во-вторых, тут уже есть специально обученный персонал для уборки, который точно чего только ни видел. Только надо будет оставить хорошие чаевые. Ещё, если по-хорошему, можно позвонить родителям, попрощаться с ребятами, написать завещание (гитару — Рэю, скетчбуки — Фрэнку, всё остальное, включая коллекционные издания комиксов — Майки) и как-нибудь завершить тур, не подведя никого. Поискать в интернете наиболее «чистый» способ самоубийства, чтобы никому не пришлось в буквальном смысле разгребать потом его дерьмо. Уничтожить свои бумажные дневники, сжечь наиболее неудачные рисунки, удалить соцсети, написать прощальные письма с пожеланием всем собраться с силами и жить дальше без него. Снять все наличные (оставить Майки), покрыть долги по кредиткам, закрыть банковские счета. Выбрать хорошую фирму ритуальных услуг и оплатить похороны, чтобы мама не переплатила и не нарвалась на мошенников. Назначить дату, чтобы точно доделать всё к дедлайну. Чёрт возьми. Фрэнк был прав: у него в голове начинает формироваться план. Джерарда снова прошибает ненавистью к себе. Если бы он мог выбить всё это дерьмо у себя из головы, он бы это сделал. Он прикладывает руку к своей разогретой алкоголем щеке. Будет ли это выглядеть странно, если он сейчас ударит себя по лицу? Да, это будет очень странно. Он выставит себя конченым психом, если они уже не считают его таким. Его ведь все здесь ненавидят. Он здесь чужой, случайный человек, на самом деле он никому не нужен. — МакКрэкен, — Джерард не совсем понимает, как он оказался на ногах. Люди вокруг как разные аудиодорожки, он слышит всех и сразу. Берт перед ним нетрезвый, весёлый, игриво поднимает брови, допивая бутылку колы. Хотя, наверное, там сейчас больше рома, чем колы. Джерард берёт её из рук Берта и пробует, но вкуса нет. — Пойдём в мой номер. Кто-то из ребят опускает сальную шуточку, Берт бросает что-то такое же язвительное в ответ. Джерард врезается голенью в тумбочку на выходе из комнаты. Он не видит Фрэнка, но знает, как тот смотрит на него: с неодобрением. Да иди ты нахуй, Айеро. Это моё тело, и я буду делать с ним всё, что только пожелаю. Путь до номера он не запоминает. Дверь открывает его электронным ключом Берт, потому что Джерард не успевает достаточно быстро всунуть карту и повернуть ручку. Берт мгновенно прижимает его спиной к стене, придавливает всем своим весом. Сжимает его запястья у него над головой, как в грёбаной хентай-манге. Джерарду часто нравилась рисовка, но никогда не нравились такие сюжеты, излишне гетеронормативное распределение ролей и романтизация харрасмента. — Прямо при всех подошёл и попросил, — Берт сжимает его подбородок двумя пальцами. — Ну какая ты шлюшка, а, Уэй. — Не говори так, это слат-шейминг, — тянет Джерард, запрокидывая голову. — Это тоже… Ай! МакКрэкен снова кусается и сильнее сжимает его руки. Теперь Джерарда, как собачку Павлова, тошнит уже просто от близости Берта. Он сжимает зубы и повторяет себе, что он заслужил. Он этого хочет, ему должно стать легче от физической боли, надо только перетерпеть — и стеклянный колпак должен разбиться. В этот раз он дойдёт до разрядки, до просветления, до ебаной нирваны, где уже наконец-то сможет пообщаться с Кобейном. — Ударь меня, — говорит он между вздохами. — Хочешь кулаком, хочешь открытой ладонью, мне плевать. Но сделай мне больно. Берт отстраняется на секунду, держит его лицо в своих руках, смотрит в глаза неотрывно. Он него несёт ромом, травой и немытым телом. Глаза не холодные — не такие, какие хотел бы видеть Джерард на своём мучителе. Но настоящих ублюдков-садистов, увы, не завезли, только бухого МакКрэкена. — Уэй, блять. Ты не в порядке. Тебе нужна помощь, — говорит тот прямо ему в рот. Джерард кривится. — Так помоги мне, хули ты стоишь! Идея приходит в голову ещё до того, как он заканчивает предложение. Берт как раз удобно стоит, широко раздвинув ноги во властной позе. Он коротко вскрикивает от боли в яйцах, а потом отвечает на удар тем же, но в три раза сильнее. Джерард съезжает вниз по стене, когда его прошибает острой, белой, пульсирующей болью. Берт хватает его за волосы на макушке и тащит в комнату, под белую люстру. У Джерарда горят щёки, пока он ползёт — действительно ползёт, как ему, грязной свинье, и положено — за тянущей его рукой. Берт пристраивает его спиной к одной из кроватей, запрокидывает его голову. Даже целится недолго, а потом бьёт наотмашь открытой ладонью по левой щеке, так что голова откидывается вправо. Джерард скулит, собирая колени. Почему-то кажется, что теперь МакКрэкен может ударить его вообще по любой части тела. Как будто он полностью голый, незащищённый. — Вот так тебе надо?! Понравилось тебе, пьяная ты мразь?! — прикрикивает Берт, все ещё держась за свои яйца. — Да, — выходит почти шёпот. — Ещё. Второй удар, по правой щеке, уже не такой злой, но зато Джерард прикусывает себе язык и воет. Третий ложится сразу после и попадает и по уху, а затем Берт кладёт и четвёртый, и пятый. Боль хлёсткая, пробивает весь череп, отдаёт в уши и глаза, мотает его голову из стороны в сторону. Джерард не успевает даже подумать, прочувствовать, понять, всё происходит слишком быстро. Он понимает только то, что Фрэнк прав. Это точно не про секс. В коротких перерывах между пощёчинами он видит, что у Берта уже даже не стоит. Он поджал губы и бьёт больше механически, без запала. — Бьёшь как девчонка, — смеется Джерард, и не в последнюю очередь от того, что девчонки могут бить очень даже мощно. Ему совершенно не смешно, истерика и нервный срыв не подступают, ожидаемого психоза нет. Он не знает, почему продолжает этот селф-харм через Берта. Боже, какое же он дерьмо, даже истязать себя не может в одиночку, впутывает в это дело других людей. — Хватит, — Берт качает головой. — Что, это всё? Пожалел опустившегося Уэя? С Фрэнком переобщался, совсем сентиментальный стал? Мы с тобой договаривались, сука! Давай, бей! Берт делает попытку опуститься на пол, но Джерард останавливает его буквально взглядом: — Я ненавижу тебя, МакКрэкен. Я ненавижу себя, и я ненавижу тебя. Ты такой же придурок, такой же мудак, как и я. Такой же алкоголик, такой же наркоман. И группа твоя такая же дерьмовая, одни завывания про то, как всё плохо. У вас даже альбом хуже нашего продаётся. Через пару лет вы просто все сторчитесь, сто процентов. Тот закатывает глаза, опираясь рукой на своё же колено: — Ну это совсем низко, Джи. — Я знаю, — Джерард заправляет прядку за ухо. Он всё ещё ищет своё блядское просветление в побоях, надеется на то, что надо только перешагнуть какой-то порог. — Ты тоже жалок сейчас. Я использую тебя в своих целях, а ты ведёшься и жалеешь меня. Добей меня уже, дерьма ты кусок. Он видит, как у Берта загораются глаза и вздымаются ноздри. Видит, как он борется сам с собой и с алкоголем внутри, который всегда велит ему крушить, ломать, драть, доказывать своё превосходство. Джерард делает самое надменное выражение лица, на которое способен, и добавляет: — Я надеюсь, ты скоро сдохнешь, задохнувшись собственной блевотиной, как чуть не сдох я в тот раз. Тупоголовая гордость и клокочущая по венам ярость побеждает. Берт прекрасно понимает, что Джерард просто разводит его, но едкие слова сразу проникают под кожу и вызывают всплеск эмоций, которые он и так едва контролирует из-за рома с колой. Джерард получает по лицу ещё раз десять, и его голова мерно склоняется то в одну сторону, то в другую, бьётся затылком о каркас кровати. Берт бьёт его пару раз ботинком между ног, а потом возвращается к красному лицу со следами пальцев на щеках. Джерарду кажется, что всё его тело наконец-то пронизано острой болью, голова раскалывается, в ушах стоит постоянный звон, зрение почти пропало. Но никакого сраного перелома не наступает, ему просто больно и ещё больнее. Напряжение внутри никуда не уходит, стеклянный колпак не поднимается. Удовлетворения нет. По губам течёт что-то солёное, но это не слёзы. Пошедшая из носа кровь пугает Берта, и тот наконец-то останавливается. Джерард неверяще смотрит на красные разводы на своей руке, наблюдает за падающими на ковёр каплями. Документальное подтверждение насилия. Никогда нельзя прибегать к насилию. — Это просто от давления, — объясняет он Берту. — Сосуд в носу лопнул. У меня так бывает. МакКрэкен как будто немного трезвеет от вида крови. Вытирает пот со лба, медленно выдыхает через рот, а потом резко исчезает из поля зрения. Теперь Берт официально видел абсолютно, блять, все выделения его тела. Джерард чувствует себя гадким, грязным. — На, — он грубо суёт свернутый ватный диск прямо ему в нос, пока Джерард не перехватывает его своими руками. Берт пялится в телефон-раскладушку. — В интернете пишут, что надо наклониться вперёд, а при подозрении на механическое повреждение — в скорую. — Да уже прошло, уже не идёт, смотри. Всё окей, — показывает Джерард. — Точно? — Точно. Всё окей. — Окей. Отдыхай. Берт хлопает его по плечу и разворачивается к двери. Джерард уверен, что больше они не будут разговаривать и тусить вместе, а во время следующего тура на сотрудничество можно не рассчитывать. СМИ и соцсети будут соревноваться, выдумывая версии произошедшего. Ты только что потерял друга, пытаясь удовлетворить свои извращённые нужды, и подставил свою группу. Какой же ты всё-таки урод, Джи.