Антология стремных картинок

      Вместе с ножом единственный шанс на спасение выскальзывает из пальцев Джейсона, с насмешливым звоном укатываясь за пределы досягаемости. Это конец.       Голыми руками он с куда большим успехом может разве что попытаться задушить самого себя, чтобы избежать еще более страшной участи, чем побороть придавившего его собой к земле демона. Тот рокочет утробно, словно бы даже одобрительно, явно понимая, что на его стороне преимущество, наклоняет свою зловонную пасть ближе, так, что все же не бросающего попыток выбраться морпеха начинает мутить от отчетливых признаков внутреннего гниения существа.       Как оно все еще живо? И живо ли вообще, если его, стоит заметить, охуительно тяжеленное тело на ощупь холодно как лед? Почему-то в преддверие смерти вместо хоть самого паршивого плана по спасению своей жизни или хотя бы заученных с детства назубок молитв в голову лезет сплошной бред. Вот какое ему вообще должно быть сейчас дело до того, жива ли восседающая на нем тварь, если в ее намерения явно не входит оставить в живых его самого?       Его руки уже заметно потряхивает от перенапряжения. Еще чуть-чуть, и он больше не сможет удерживать существо подальше от своей глотки. Тогда в лучшем случае все произойдет быстро, и он истечет кровью раньше, чем тварь примется пожирать его внутренности. А о худшем даже думать не хочется…       Джейсон понимает, что просто пытается отсрочить неизбежное, но, блядь, как же ему не хочется умирать. Только не сейчас. Только не здесь. Только не так. Чего он не понимает, так это зачем он давит всхлип в зародыше. Вокруг все равно нет ни единой души, что могла бы осудить его за сиюминутную слабость, а уж твари и подавно должно быть насрать, насколько жалко его жертва выглядит в последние мгновения своей жизни.       «Теперь точно конец» — успевает обреченно подумать Джейсон прежде, чем его руки наконец сдаются. Остатки сил уходят у Колчека на еще один, финальный рывок, но стокилограммовая туша ожидаемо не сдвигается и на сантиметр. Не проходит и пары секунд, стоит его рукам безвольно сползти с плеч демона, как тот вонзает что-то похожее на две толстые иголки, вылезшее чуть ниже уровня передних клыков, в местечко между плечом и беззащитной шеей. Он будто специально метится туда, где рана не будет смертельной, чтобы помучить жертву подольше.       Коридоры катакомб проглатывают пронзительный вскрик, переходящий в болезненное мычание. Несмотря на то, что демон по какой-то причине не стал использовать зубы, места проколов адски жжет. Огнестрельное ранение, конечно, будет побольнее — Джейсон знает это не понаслышке, но менее неприятными ощущения от этого не становятся. Поэтому он слишком занят оценкой своего стремительно меняющегося состояния, чтобы сразу придать значение тому, что с момента укуса существо так и продолжало неподвижно сидеть на нем, не спеша приступить к трапезе. Словно в ожидании.       У демона нет глаз, что становится совершенно очевидно в такой близи, но почему-то Колчек все равно шестым чувством ощущает на себе взгляд. Но кроме них двоих вокруг ни души. Если только в одном из зияющий тьмой узких проемов в стенах не притаился кто-то из его команды. Вот только никто из них точно не стал бы стоять и смотреть, как монстр пытается разорвать его на куски! Даже едва терпящий его полковник вряд ли на такое способен.       Странное чувство наблюдения нервирует едва ли не сильнее бездействия демона. Чего эта крылатая мразь ждет?! Что он начнет умолять ее?! Еще чего!       — Пошел… — Джейсон шипит, предпринимая еще одну попытку выкарабкаться из-под туши твари, пока она так безнадежно тупит, — нахуй…       Ноги беспомощно барахтаются где-то за пределами видимости, закрытые от взора массивной эбонитовой фигурой. Каблуки его берцев никак не могут зацепиться за землю, чтобы он мог оттолкнуться, потому что при каждой попытке согнуть ноги колени Джейсона упираются твари в живот. В конечном итоге вся эта бессмысленная возня, похоже, все-таки надоедает коротко рыкнувшему существу, до этого неплохо изображавшему каменное изваяние, и оно одним легким движением лапы переворачивает даже не успевшего возмутиться Джейсона на живот, второй придавливая его за шею к земле. Отнюдь не мягко, судя по звону в ушах и легкому головокружению. Так он еще и, кажется, прикусил язык, когда врезался в пол подбородком.       Медный привкус во рту и разливающееся по всему телу странное тепло, будто в него влили несколько литров горячего чая, впрочем, не мешает морпеху упрямо продолжить бороться. Превозмогая боль в раненом плече, Джейсон пытается подтянуться вперед на вытянутых руках, отчаянно цепляясь пальцами за землю. Но не тут-то было. Он уже и сам готов совсем не по-человечески рычать от безысходности, когда демон снова и в этот раз как будто бы даже раздраженно рычит, все той же лапой оттаскивая его обратно под себя за край жилета. Но почему-то теперь вместо невыносимого жара, раздражения и страха за жизнь Джейсон чувствует кое-что еще. То, как без каких-либо усилий этому существу удается держать его в узде, вызывает у него… смешанные ощущения.       С зарождающимся на краю сознания ужасом, читающимся в тотчас распахнутых в осознании глазах, он быстро, несмотря на кашу в голове, понимает, чем именно оно является. Да это же ебаное томление. Ему, блядь, приятно от того, как играючи эта тварь доминирует над ним.       — Что ты, блядь, со мной сделал…       Слова на этот раз даются сложнее из-за заплетающегося языка. Его мутит так, будто он снова валяется на обшарпанном матрасе в притоне, не рассчитав дозу. Только если в тот раз влага в штанах была обусловлена тем, что он попросту позорно обмочился, сейчас все определенно иначе. Хотя бы потому что мокро ему совсем не спереди…       Джейсона парализует шок. Ему с трудом удается подавить порыв судорожно проверить, что за хуйня происходит у него между ног. Да и то лишь потому, что тварь отвлекает внимание на себя, вновь приходя в движение. До этого она просто нависала над его спиной, что со стороны можно было бы даже принять за защитную позу, если бы Джейсон не знал, что эти существа горазды только на то, чтобы убивать. И либо он начинает сходить с ума, либо в раздавшемся над самым заалевшим ухом стрекотании угадывается удовлетворение.       Что бы эта тварь с ним ни сделала, результат ее явно радует.       Это вызывает в Колчеке такую злость, какую он не чувствовал уже очень, очень давно. Даже когда на них напали долбаные иракцы, он воспринял это максимум с раздражением. Самую малость принимая подобный исход событий за данность. Его к такому готовили, в конце концов. Но то, что какая-то крылатая хуйня думает, что он, чертов первый лейтенант корпуса морской пехоты США, будет просто так лежать и позволять этой твари делать с ним…       Поток праведного гнева разбивается о стенку черепушки еще до того, как успевает набрать полную силу. Потому что вместо очередного злобного «блядь» у Джейсона выходит звук, максимально отдаленный как от выражения злости, так и от английской речи в принципе. Если это и можно назвать словом, то произносится оно на языке универсальном для всех. Даже какой-нибудь ненароком затерявшийся где-нибудь здесь иракец точно понял бы, что оно означает. Ведь Джейсон, закатив глаза под воздействием неожиданного импульса внизу живота, вдруг протяжно и не в меру громко для могильной тишины катакомб стонет. Боль не имеет к этому постыдному звуку никакого отношения.       Внутри кто-то словно нажал на переключатель, выкрутив настройки чувствительности на максимум. Ноги и руки кажутся ватными, только уже не от усталости, а каждое хотя бы мимолетное движение прошивает тело сладкой судорогой. Из-за чего хочется то ли застыть на месте до конца своих дней, то ли наоборот с удвоенным усилием возобновить попытки выбраться. Только уже не для того, чтобы спастись, а чтобы снова почувствовать в себе этот взрыв тестостерона. Джейсон настолько забывается в своих ощущениях, что почти забывает о том, где он и что вообще происходит.       Мысли путаются. Вместо важных воспоминаний мозг подкидывает расплывчатые образы и вполне недвусмысленные желания, от которых кровь обильно приливает не только к его лицу. Из последних разумных мыслей в благостно пустой голове остается лишь предположение о том, что непривычная влага между ног может иметь ко всему этому непосредственное отношение, но и оно вскоре ускользает, стоит ему услышать за спиной странный звук. Не без труда, но Джейсон приподнимается на локтях, чтобы заглянуть себе за плечо. И то, что он видит, отрезвляет его с бескомпромиссностью встретившегося с переносицей приклада винтовки. Только вряд ли надолго, потому что изнутри все просто горит.       Его глаза распахиваются как никогда широко, стоит им скользнуть вниз, до самого паха существа. Там, где до этого было пусто и гладко, теперь гордо стоит нечто, лишь смутно похожее на мужской половой орган. Он бугрист, весь покрыт какой-то черной слизью и сам того же цвета, как и все остальное тело демона. Только в месте, где ствол диаметром едва ли не с женское запястье переходит в еще более крупную головку, видны красные кожные складки, подобные тем, что у существа на голове. Как будто он вылез у демона прямо из-под кожи, разорвав ее по швам. Это бы объяснило, почему в месте, где по всем законам анатомии (если, конечно, ее вообще можно применить к этой хуете) должна быть уретра, у этого существа топорщится странный зеленый отросток, похожий на усико длиной не больше пары сантиметров.       Намерения твари мгновенно становятся прозрачнее стекла.       Джейсону должно быть страшно. На крайний случай хотя бы тошно. Но вместо того, чтобы испугаться, глядя на внушительный орган монстра, что способен убить его в любую секунду (возможно, даже этим самым отростком), он может думать лишь о том, что такая штука ни за что на свете в нем не поместится. И эта мысль отдается в душе вовсе не отвращением, как оно должно быть у любого адекватного человека (потому что какого хуя его первой мыслью оказывается именно это), а отголоском разочарования. Что, впрочем, не мешает Джейсону сглотнуть скопившуюся во рту от предвкушения слюну, противореча своим же словам на грани бессмысленного бубнежа:       — Ооо, нет, приятель… Я не такой… Ты бы хоть в кино сначала пригласил…       Будь он в чуть более адекватном состоянии, он бы понял, какую откровенную чушь несет. Да даже просто факт того, что он разговаривает с этим нечто, уже тянет на прием у психиатра. Который ему явно понадобится, если он переживет это безумное приключение.       Но пока он все еще под влиянием выворачивающего наизнанку возбуждения, хоть немного ослабить которое может разве что этот великолепный член внутри него и в кратчайшие, мать его, сроки, иначе он сейчас точно ебанется. В том, по крайней мере, настойчиво утверждает его отключившийся мозг.       Демону же на его доводы оказывается ожидаемо плевать, что немного даже обидно, если честно. Как будто он даже больше человека осознает, насколько бредово тот сейчас звучит. А может, он просто не из романтиков, и концепт свиданий в сравнении с быстрым перепихом без обязательств кажется ему нелепым и не стоящим усилий, потому что исход обоих все равно одинаков. Эта мысль кажется Джейсону столь забавной, что ему даже хватает сил на смешок. Когда-то он и сам был таким, что уж тут.       — Только попробуй… — прикоснуться ко мне, сказал бы Колчек в любой иной ситуации, но сейчас он лишь заводит руки назад и спешит дрожащими от спешки напополам с возбуждением пальцами избавить их обоих от препятствия, в которое демон уже успел разок упереться со сконфуженным рыком, — порвать мне единственные штаны, сука…       Джейсон едва успевает кое-как расстегнуть ремень и спустить драгоценный предмет одежды хотя бы до колен (что сделать лежа на животе не очень-то легко, между прочим!), как монстр без предупреждения хватает его бедра, резко дергая за них на себя и заставляя улечься теперь уже только на грудь и предплечья. Его ноги буквально остаются на весу в стальной хватке ледяных лап, но, может, оно и к лучшему, потому что он не уверен, что сможет удержаться на нещадно ослабевших коленях дольше минуты. Удивиться же тому, что по бедрам из его входа стекает мерзкая черная жижа, похожая на ту, что покрывает член существа, он и подавно не успевает. Потому что все его внимание в одно мгновение концентрируется на том, чтобы не потерять сознание от умопомрачительного чувства заполненности.       Он всерьез предполагал почувствовать адскую боль, а по итогу вскрикивает сугубо от неожиданности, несмотря на прямо-таки исполинские размеры члена, что теперь внутри него по самое основание. Должно быть, то, что в него впрыснуло это существо во время укуса, не только довело его до крайней точки возбуждения, заставив обильно выделять (не)естественную смазку, но еще и свело на нет сопротивление всех его мышц ниже спины, отчего его ноги стали ватными, а проникновение оказалось почти безболезненным. Член монстра холодный и склизкий, какими бывают только сгнившие продукты, и от контраста температур, а может, силы, с которой тот начинает безжалостно вбиваться в податливое тело Джейсона, последнего окончательно покидают те крохи осознанности, что каким-то чудом, именуемым в простонародии бараньим упрямством, оставались в нем до сих пор. Все, что ниже спины, немеет от холода и слишком большого размера члена внутри.       Его грудь буквально ходит ходуном от мощи толчков, неснятый рюкзак с каждым движением неприятно ударяется о затылок, в какой-то момент скидывая кепку на пол, а сам морпех все еще не елозит лицом по полу только потому, что лапы существа надежно держат его за ноги. Каждая секунда стимуляции кажется Джейсону вечностью, в которой из всех звуков мира остались лишь собственные надрывные стоны, безостановочный трепет крыльев на пояснице существа и его утробный рык, разносящийся, казалось, не только в катакомбах, но и по всему пространству подземного храма. Ему так безумно хорошо, что от этого аж плохо.       И нет, дело совсем не в муках совести — сознанием он все еще находится далеко отсюда. Просто в нем еще никогда прежде не был кто-то настолько сильный и большой, чтобы его движения внутри чувствовались каждой клеточкой изнемогающего тела. В какой-то момент Джейсону даже иррационально кажется, что если монстр сможет протолкнуться в него еще хоть немного глубже, он сможет почувствовать головку его члена у себя в глотке. Последнюю, к слову, уже через пять минут безнадежно срывает от криков, и Колчеку не остается больше ничего другого, кроме как хрипеть или издавать еще более постыдные, похожие на мяуканье звуки.       Благо, помимо монстра, безразличного к чему-то кроме его тесной задницы, его все равно никто не слышит. В том он, по крайней мере, убежден. Шумы вокруг слишком громкие, да и собственное состояние не способствует обострению слуха, чтобы он мог расслышать чьи-то торопливые, но тут же затихшие шаги впереди. Бездумно смотря в кромешную черноту коридора из-под полуприкрытых век Джейсон в упор не видит, как смутно знакомый иракец, уже было снявший со спины трубу, чтобы помочь ему, внезапно даже для самого себя останавливается и едва не отшатывается от чего-то совсем рядом с ним.       — На Вашем месте я бы этого не делал, Салим, — холодная даже сквозь ткань перчаток рука, появившаяся из-за спины иракца, пригвождает его к земле за плечо так, словно весит целую тонну, — то, что сидит в этом существе, крайне не любит, когда кто-то мешает спариванию. Демон просто убьет своего любовника, а после примется за Вас. Появление таинственного мужчины в совсем не вписывающемся в обстановку наряде — длинном пальто и шляпе котелке — поражает Салима едва ли не больше, чем картина, свидетелем которой он стал мгновением ранее.       В коридоре настолько темно, что он буквально не видит собственных опущенных на уровень пояса рук, но человек, стоящий теперь в метре от него, проглядывается столь отчетливо, словно ему подвластны сами законы физики. Он будто искажает пространство вокруг себя, чтобы находиться в пятне неизвестного источника света.       — Вы действительно готовы вмешаться и умереть ради врага, оставив Зейна без отца? — меж тем спрашивает он с умеренным любопытством, хотя в словах его читается явный укор. — Разве не помните, как тяжело он перенес уход матери?       У Салима едва не вырывается гневный вопрос, откуда он, Шайтан побери, вообще все это знает, но какая-то неведомая сила заставляет его держать рот на замке. Видимо, чтобы тот американец его не услышал.       Но неужели тот при этом не видит и не слышит второго невольного зрителя?       Неужели он, Салим, сходит с ума?!       — К тому же непохоже, чтобы в данной момент жизни этого молодого человека что-то угрожало, — таинственный мужчина позволяет себе улыбку краешком губ, а веселью — просочиться в его нейтрально-вежливый тон голоса. — Думаю, я даже не ошибусь, если скажу, что ему это вполне нравится.       Салим чувствует, как от этих слов, но больше от издаваемых американцем звуков, к его щекам неумолимо приливает кровь, что само по себе было явлением довольно редким. И все же несмотря на жуткое смущение, что-то внутри, что-то темное и порочное, заставляет его вновь бросить взгляд на разворачивающееся буквально в паре-тройке метров от него непотребство. Ему следовало бы помочь, но…       По внешнему виду чуть не скулящего явно не от боли мужчины, в скудном свете ламп кажущегося не сильно старше его сына, действительно становится совершенно очевидно, что если бы вампир не держал его ноги на весу, задавая темп толчков, американец сам бы подмахивал ему бедрами навстречу. Его некогда голубая футболка задралась к груди достаточно далеко, чтобы Салим мог видеть даже то, как в такт толчкам внизу плоского живота американца проглядывается крупная головка, натягивающая собой порозовевшую кожу с каждой фрикцией. И как назло, голова морпеха повернута именно в сторону его временного укрытия. Подернутые дымкой возбуждения глаза того блестят, с его распахнутого в блаженном постанывании рта на щеку и изукрашенное татуировкой предплечье без остановки стекает слюна.       Эта порочная картина ни в коем случае не должна вызывать у Салима и половины тех чувств, что он испытывает, как завороженный смотря на то, с какой охотой его враг отдается демону, словно давнему любовнику. Морпех смотрит на Салима в упор, пока вампир пользуется его телом как заблагорассудится, и тем не менее явно не видит непрошеного зрителя из-за концентрированной тьмы, что обволакивает того наравне с неумолимо подступающим возбуждением.       Уже от одного осознания своей безнаказанности и грязности поступка в штанах у Османа становится тесно. Это неправильно, он знает. Просто кошмарно неправильно. Но как же красиво этот американский мальчишка выглядит на пике блаженства…       — Мое дело — дать скромный дружеский совет. Но выбор, разумеется, за Вами.       Салим вздрагивает от звука чужого голоса, ощущая себя пойманным с поличным, и сглатывает нелепую мысль о внешности врага вместе с накопившейся слюной. Он так увлекся зрелищем, что попросту забыл о том, что в этом коридоре не один. Но когда Салим резко оборачивается туда, откуда доносился голос, таинственного незнакомца уже нет. Чем бы он по итогу ни был, реальным человеком или наваждением, повинуясь какому-то шестому чувству (или, может, чему-то более низменному), Салим все равно решается последовать его совету и не вмешиваться.       Тем более теперь желание все-таки спасти морпеха из лап вампира яростно соперничает в нем с желанием выйти из своего укрытия только для того, чтобы насадить этот приглашающе распахнутый ротик на свой каменный стояк. Ох, вблизи Салим наверняка смог бы увидеть лучше, как массивный член существа с пошлым хлюпаньем исчезает в строптивом мальчишке, вызывая у того очередной скулеж, который наверняка бы приятной вибрацией прошелся по его собственному стволу в плене чужой глотки.       Салим не сразу осознает, что ведомый фантазией, начал гладить себя сквозь ткань штанов. Но этого кажется совершенно недостаточно. Не когда этот парень так сладко стонет и сам того не осознавая, смотрит прямо на него с выражением абсолютной уязвимости на красивом лице. Прохладный воздух катакомб приятно холодит кожу разгоряченного ствола, создавая так необходимый сейчас контраст температур, когда Салим все-таки споро вытаскивает его из штанов. Закрывшему глаза от удовольствия мужчине хватает нескольких грубых движений ладонью, чтобы окропить семенем стену, уже без всяких зазрений совести воображая на ее месте смазливое личико высунувшего навстречу белесой жидкости язык морпеха. Когда тот явно не первый раз кончает от одного только давящего ощущения внутри, Осман все еще переводит дыхание. За все это время он ни разу не отвел взгляд, удостоенный удовольствия наблюдать за тем, как, он не побоится этого слова, трогательно американец ломит брови и впивается зубами в припухшую от постоянных покусываний нижнюю губу в момент очередного оргазма.       Наконец, спустя какое-то время, счет которого Салим давно потерял, и демон, видимо, решает, что ему достаточно. С как будто бы довольным стрекотанием он отпускает бедра своей игрушки, на которых даже с расстояния трех метров виднеются крупные фиолетовые синяки от лап, но Салим зря хватается за трубу — демон, к огромному удивлению обоих человек, не трогает морпеха, словно потеряв к нему всякий интерес. И стремительно исчезает, к счастью, в совсем другом направлении.       Если бы он помчался в сторону Салима, схватки было бы не избежать. Но тревожит его вовсе не эта перспектива. А то, что в таком случае он, скорее всего, словит от взбешенного морпеха пулю в лоб. Салим честно старается отогнать чувство легкого разочарования по поводу того, что все закончилось. Джейсон, несмотря на ломоту во всем теле и тот факт, что теперь он едва чувствует ноги, впрочем, тоже.       На первое время Колчеку хватает сил только стереть с бедер лишние жидкости стянутым с шеи платком, что он тут же брезгливо, но не без сожаления отбрасывает в сторону, и натянуть обратно штаны — мало ли кто пройдет по этому пути, а он тут светит голым задом. Делает он этот как раз вовремя, судя по чьим-то громким шагам из бокового коридора, куда он пялился почти все то время, пока двухметровая крылатая ебань от души натягивала его на свой ствол.       Усталость мигом оставляет тело подорвавшегося с места морпеха, принявшегося судорожно застегивать пояс штанов, стирать тыльной стороной ладони слюни с лица и приводить остальную одежду в более-менее приличный вид, чтобы по ней нельзя было понять, что у него только что был самый крышесносный трах в его жизни. Буквально секундой позже из темноты выходит их недавний пленный с крайне озабоченным видом. Ну надо же как тесен мир подземного храма!       — Хэй, ты в порядке?       Тон у иракца такой участливый, а его собственное тело все еще нежится в приятной истоме, что в кои-то веки даже огрызаться не хочется, пусть они и враги друг другу.       — Тварь напала на меня, но я, кхм… — Джейсон прочищает безнадежно осипшее горло, стараясь как можно менее подозрительно подняться по стенке на все еще плохо слушающиеся его ноги, но слова все равно получаются едва различимыми даже для него самого. — Я смог попортить ей шкурку и отбиться. Она сбежала.       Каким-то чудом несмотря на это и южный акцент, иракец, кажется, понимает его с первого раза.       — Я могу помочь, — вот так сразу предлагает тот с дружелюбной улыбкой, будто перед ним не враг, а давний приятель. — Вдвоем у нас больше шансов выжить.       «Странный…» — задумчиво хмыкает про себя Джейсон, критически осматривая потенциального союзника с ног до головы. Он кажется вполне способным солдатом, раз до сих пор жив при том, что явно большую часть времени бродил по храму в одиночку. Должно быть, он весьма опытен. И наверняка силен — столько таскать с собой эту явно не легкую бандурину у него за спиной не каждый сможет. Да и внешне тоже очень даже…       «Блядь» — панически думает Джейсон, как только осознание того, что чем бы та хуйня, которую в него впрыснули, ни была, ее эффект до сих пор не сошел.       Но оставаясь внешне непреклонным, вслух говорит:       — Согласен.       А сам мысленно молится, чтобы это был первый, блядь, и единственный раз, когда на улыбку этого иракца низ его живота откликнулся до боли знакомым сладким импульсом.