Антология стремных картинок

            Все началось, когда однажды четырнадцатилетний Джейсон доверительным шепотом поделился с единственным человеком, которому мог всецело доверять, своей постыдной тайной о том, что ему, как он тогда, стремительно краснея, выразился «кажется, нравятся мальчики». На тот момент его старшему брату Джозефу было уже девятнадцать, и в романтических чувствах он, разумеется, кое-что смыслил, успев побывать в несерьезных отношениях с парочкой девчонок. Но о парнях он как-то никогда не задумывался в этом плане, полагая, однако, что влечение к ним вряд ли должно сильно отличаться от интереса к противоположному полу. Именно это он и ответил, охотно раскрыв грудь для объятий, надеясь, что его слова успокоят дрожащего осенним листом братишку в его руках.       Отвлеченной мысли о том, что Джейсону и не нужны будут никакие мальчики, ведь он, Джо, всегда будет рядом, старший тогда не придал никакого значения. Да и не до этого как-то было, когда брат нуждался в его поддержке как никогда, чуть ли не всем телом вздрагивая от всхлипов под гладящей его по спине ладонью. Джо прекрасно понимал причину его тревоги, но, к своему отчаянию, ничего не мог с этим поделать. Если их гомофобный отец узнает, Джейсону не поздоровится. Мистер Колчек и так по какой-то совершенно неясной обоим сыновьям причине едва терпел его существование.       Не будь они с Джейсоном так сильно похожи, несмотря на пятилетнюю разницу в возрасте, Джо предположил бы даже, что оставившая их мать родила младшего сына вовсе не от ныне бывшего мужа, что могло бы послужить причиной отцовской неприязни, но внешнее сходство было неоспоримо. Разве что Джейсон чуть больше пошел в мать, а более угловатый и высокий Джозеф наоборот — в отца. Причем, что стало очевиднее с годами, не только внешностью.       Открыться старшему брату для Джейсона было большим подвигом. И страшной ошибкой. Он понял это лишь спустя два очень странных года, за которые их с братом отношения как-то незаметно перешли из обычной семейной поддержки во что-то, тревожно напоминающее созависимость. Ровно в тот день, когда Джо впервые его поцеловал. А Джейсон, дурак, вместо того, чтобы оттолкнуть брата, как поступил бы любой нормальный человек, лишь крепче вцепился в него с отчаянием утопающего. В каком-то смысле с того самого дня он в самом деле только и чувствовал, что тонет. В своем неправильном влечении, в казавшейся безграничной любви Джо и в ненависти отца.       Джейсон рос боевым и вспыльчивым парнишкой. Предпочитал спускать накопленную дома агрессию на таких же недолюбленных родителями мальчишек из школы, сколько бы старший брат ни уговаривал того сбавить пыл, пока обрабатывал редко сходящие с его нежной — Джо прекрасно это знал — кожи ссадины и синяки. Джейсон казался бесстрашным, но только для других. Для Джозефа же вся эта его бравада и драчливость были не более, чем напускное, призванное не ясно только что и кому доказать. Он знал, что Джейсону были не чужды страхи, и что самым большим из них долгие годы спустя оставался их отец.       Зажимал ли Джо младшего в одном из укромных местечек дома, или на этот раз Джейсон украдкой пытался выпросить у него поцелуй, присутствие отца висело над ними дамокловым мечом, не давая окончательно отпустить себя, расслабиться хоть ненадолго, даже если они находились за несколько километров от дома. В силу возраста и особенностей характера Джозеф держался увереннее, хладнокровно даже, чему перенявший эмоциональность матери Джейсон, признаться, всегда жутко завидовал. Ведь ему в моменты тревоги, но чаще во снах мозг подкидывал картины одна страшнее другой. О том, что этот страшный человек, приходящий в ярость от одного лишь упоминания гомосексуальности, сделал бы со своими сыновьями, узнай он о статусе их отношений.       В самые благоприятные дни младшему снилось, как взбешенный отец молотил их обоих до свиста в легких. Или как всегда срывался на одном Джейсоне за то, что он посмел развратить его «гордость», его «золотого мальчика», которому, однако, тоже неизменно доставалось при попытке заступиться за младшего. От этого монстра можно было ожидать что угодно, чем его богатое воображение успешно пользовалось, подкидывая в сны такие сюжеты, что по пробуждении от очередного кошмара дыхание Джейсона приходило в норму не раньше, чем через пять минут.       Как бы это было, издевательски вопрошало сознание подростка. Отец попытался бы тебя придушить? Собрал бы твоей бренной тушкой все стены и мебельные углы в доме? До крови избил бы пряжкой ремня? Или же что пожестче? Допустим, привязав к чему-нибудь Джозефа лентой ремня, чтоб не вмешивался, заставил того смотреть, как ты, его любимый младший братик, (а для забывшего что он не на войне бухого в хлам уебка — «просто мелкая развратная дрянь») греешь его член во рту или принимаешь тот в задницу в качестве меры воспитания. Чтоб у тебя уж точно навсегда отбились как тяга к кровным родственникам, так и желание близости с мужчинами в целом! «Бля, во всех мужиках так тесно? У тебя поэтому на них встает?» — глумился нависающий над ним монстр с лицом отца. — «Хотя сомневаюсь, что тебя интересует именно это. Готов поспорить, ты просто любишь чувствовать в своей охуительно узкой киске чужой член.»       И Джейсон просыпался от собственного крика, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы из-за несправедливости обвинений пьянчуги-отца, чей образ был донельзя искажен его уставшим от страха сознанием. Они ведь с Джо даже ни разу… Впрочем, перед кем он собрался оправдываться? Собственными демонами?       Кошмары преследовали его даже спустя годы после переезда, хотя и мучили теперь намного реже. Что было небольшим, но облегчением. Объятия съехавшего из отчего дома вместе с ним брата помогали Джейсону успокоиться после кошмаров с той же эффективностью, с которой их и вызывали наравне со всем тем, что происходило между ними двумя за семь лет совместного проживания. Но это была смешная цена за счастье. Они были свободны и влюблены, как бывает, казалось, только в сказках.       Правда, такие сказки про братьев никто по понятным причинам не пишет. Поэтому они писали свою, не на бумаге, а поверх судеб друг друга, переплетенных настолько туго, что невозможно было расплести этот клубок, не порвав несколько важных нитей.       Ссориться им, конечно, тоже случалось. Джейсон был слишком упрям, своеволен и вспыльчив, а Джозеф был не в меру ревнив и явно имел какой-то пунктик на контроле, граничащим с гиперопекой. Когда становилось совсем невмоготу от его желания оградить младшего от внешнего мира, буквально присвоить его себе, Джейсон не гнушался грязного приема, прекрасно зная, как брат ненавидел, когда его сравнивали с отцом. Крики младшего о том, что «ты совсем как он!» для Джо были равносильны звонкой пощечине. Хотя тот явно кривил душой — все же старший брат, в отличие от отца, никогда не поднимал на него руку.       Джозеф ненавидел, когда Джейсон сравнивал его с этим монстром, а тот в свою очередь бесился, стоило брату напомнить того своим поведением. Джо ведь и впрямь во многом был копией их отца. Только тех лет, когда тот еще не сломался на войне, потеряв товарищей и правую ногу по колено, из-за чего навсегда покрылся злобой как хитиновым покровом, топя горе и незажившие травмы разума в выпивке.       Но вовсе не редкие ссоры стали причиной тому, что к двадцати пяти годам Джейсон сбежал. Наоборот, все было слишком хорошо. Они слишком погрязли друг в друге, наплевав на остальной мир, на людей вокруг, и это пугало. Так не должно было быть. Поэтому Джейсон даже не стал советоваться или хоть как-то обсуждать с Джо сложившуюся нездоровую ситуацию, потому что знал, что тому будет достаточно одного жалостливого взгляда (в которых этот засранец за годы здорово поднаторел) и поцелуя хотя бы в краешек губ, чтобы вся его с трудом накопленная решимость рассыпалась им под ноги карточным домиком. Это колесо Сансары должно было быть остановлено. Ради блага обоих. Джо еще скажет ему спасибо, как только успокоится. В том, по крайней мере, Джейсон старался себя убедить, когда в непонятно какой по счету раз переписывал прощальное письмо с тысячей извинений внутри, силясь разобрать написанное им же сквозь пелену слез.       Он бежал от своих неправильных чувств, от этой болезненной привязанности, тянущей обоих на дно, и в конечном итоге сам не заметил, как упал на дно еще более глубокое. Два кажущихся ебаной вечностью года пытаясь заглушить одну зависимость, Джейсон приобрел другую. Один плюс: в наркотическом угаре тебе восхитительно поебать на все, кроме циркулирующего в теле вместе с кровью синтетического кайфа. Еще б к нему в придачу не шел десяток минусов…       Если бы не башни, он бы, наверное, умер. Сторчался бы где-нибудь в задрипанном наркопритоне, и некому было бы рассказать Джо о том, что самый дорогой, самый близкий ему человек, которого он никогда не переставал искать, уже давно откинулся в луже собственной рвоты и испражнений. К счастью (ли?), этого все-таки не произошло. Джейсон смог взять себя в руки, относительно. Он поднялся с колен, только чтобы отряхнуть их и продолжить побег. И на этот раз беспокойные ноги завели его в армию.       Всего-то надо было раскошелиться на кепку и пару дешевых маркеров, несколько раз отличиться на службе и перенять часть повадок патриотичного отца, отдавшего за родину ногу, друзей, ментальное здоровье и семью, чтобы в кратчайшие сроки едва ли не взлететь по военной карьерной лестнице. К этому эпизоду своей жизни в нем еще даже оставались силы на то, чтобы посмеяться про себя со столь неожиданного поворота судьбы: в кои-то веки их старик реально ему помог, хоть и косвенно. И все бы было ничего, если бы черт не дернул Джейсона совершить вторую самую ужасную ошибку в его непутевой жизни. Это была не просто ошибка, а прыжок с разбега на грабли, только чудом не пробившие его, видимо, абсолютно пустую черепушку. Потому что, повинуясь сиюминутной слабости и тоске, он все-таки дал о себе знать Джозефу письмом. Как бы парадоксально это ни звучало, армия вселила в Колчека чувство защищенности. Ему было спокойно от мысли, что здесь брат его точно не достанет, а уж в Ираке, куда его с ребятами перебросили спустя еще год, и подавно. Общаться так было безопасно. Он мог поддерживать с братом контакт, тем самым вернув себе душевный подъем, и в то же время не вовлекаться в губительные чувства слишком сильно.       Кто же мог знать, что спустя еще год он увидит у въезда в их временный лагерь никого иного, как Джозефа, с широкой улыбкой на ничуть не изменившемся за пять лет разлуки лице направляющегося к нему со спортивной сумкой в руке, что уже само по себе было тревожным звоночком. Гражданских сюда, ясное дело, не допускали, через ворота он прошел без проблем, так что сложить дважды два Джейсону труда не составило. Куда сложнее было сохранить лицо и устоять на месте (хотя со стороны он наверняка и так казался припаянным к земле от шока), напоминая себе о том, что бежать все равно больше некуда. Меж тем эта проклятая сумка, намертво приковавшая к себе его взгляд, подняла собой облачка песчаной пыли, без зазрения совести брошенная своим хозяином небрежно на землю, чтобы тот мог от души заключить Джейсона в объятия. Когда пять лет подряд представляешь себе воссоединение путем прилетающего в твою рожу кулака, объективно заслуженного тобой скотским поступком, столь теплый прием особенно сбивает с толку.       Снова оказаться в руках брата было… тяжело. Да, это слово подходило здесь больше всего. Сердце отбивало в груди, по ощущениям, стрекотание пулеметной очереди — так часто оно билось, а сам Джейсон теперь почему-то видел себя уже не здесь, под палящим солнцем Ирака и в еще более удушающих объятиях, а в смутно знакомых стенах старой школы.       Вот он снова сидит за партой, только ему уже давно не четырнадцать, а все тридцать, слушает преувеличенно радостное щебетание от безликой училки, имя которой он уже не помнит. Знакомьтесь, дети, говорит она, (и неважно, что остальные парты пусты, а взгляд на себе ее отсутствующих глаз Джейсон ощущает кожей) это Джозеф Колчек, и с сегодняшнего дня…       «Он будет отравлять вам жизнь до самой вашей смерти» — уже не слушая, заканчивает за нее Джейсон с невеселой усмешкой, когда откидывается на спинку стула, шире расставив ноги и нисколько не удивляясь тому, что из всех свободных парт Джо, конечно же, все равно выбирает именно его. Джейсон, впрочем, тоже хорош — он ничего не говорит на то, что в этом воображении ладонь брата греет внутреннюю сторону его бедра до самого звонка на перемену.       Несмотря на пять лет вынужденной разлуки, о которой Джо не просил, тот не казался злым на брата за его побег, когда, подобно образу женщины из минутного наваждения, с энтузиазмом счастливого щенка рассказывал младшему о том, как добрался сюда. Как будто он, черт возьми, приехал не на войну, а в сраный парк развлечений. Джейсон откровенно злился на него за это безрассудство и в то же время не мог не испытать облегчения от мысли, что чувство переполнявшей брата радости от их долгожданной встречи все же оказалось сильнее тоски и обиды за предательство.       Брат даже не упоминал об этом в разговоре (не исключено, что лишь потому, что все уже было сказано в сотне чувственных писем до этого), когда Джейсон спешно потащил его вслед за собой куда-то к баракам подальше от любопытных глаз, чтобы выяснить, какого хрена он тут делает и с каких вообще пор родственников допускают в один отряд. Ответ Джо большой ясности не внес. Словно тот и сам до конца не был уверен, как у него это получилось. Да и не было похоже, чтобы его это волновало, ведь… «Получилось же! Это ли не главное?» — отвечал он с улыбкой на дотошные расспросы младшего, больше похожие на какой-то допрос. Правда, на допросе ему бы хрен кто позволил распускать руки в присутствии надзирателя. А именно это Джозеф и делал, ни разу так и не отпустив его плеч, что со стороны выглядело вполне себе простым приятельском жестом. Но младший знал лучше. Улыбался немного нервно, с неуверенностью, которую не пристало испытывать человеку его ранга, а в душе ненавидел себя за то, что даже спустя столько лет самые невинные прикосновения брата вызывают в нем бурю неправильных чувств.       — Но вот как-то раз, когда я уже почти отчаялся найти тебя, к нам в дом пожаловал странный мужчина с весьма своеобразной манерой речи, — всего на мгновение промелькнувшее на лице снова улыбающегося как ни в чем не бывало Джо выражение огорчения и боли впилось в сердце Джейсона иголками вины, которую он и так никогда не отпускал от себя. В наказание. Но еще большим ублюдком его заставила почувствовать та непринужденность, с которой Джо называл снимаемую ими, казалось, еще в прошлой жизни квартирку «нашим домом», будто никакого побега без намерения когда-либо возвращаться и не было, а вторая половина их кровати до сих пор все еще некоторое время хранит его тепло по утрам, — он не стал даже имя говорить, просто назвался Хранителем. Сказал, что знает некоторых людей, что могли бы мне помочь в моих поисках. Я подумал, какой-то чокнутый старик просто решил надо мной приколоться, но он весьма быстро развеял мои сомнения. И даже передал конверт, наказав не открывать его и, когда придет время, отдать его члену приемной комиссии. Якобы так мы точно встретимся. И, как видишь, он сдержал свое обещание! Меня определили не просто в ту же дивизию, а прямо в твой отряд.       Джейсон даже не сразу нашел, что на это сказать. Он нахмурил брови в задумчивости. Слишком все было просто. А там, где просто, всегда подразумеваются большие неприятности. Чем им обойдется чужой и столь непомерно щедрый жест доброй воли? И доброй ли вообще?       — В конверте были деньги?       — Не уверен. Хотя, может быть, чек? Я увидел только, что мужчина из приемной комиссии вытащил из него какую-то белую бумажку, похожую на письмо. Он еще лицо такое странное состроил… — долго копаться в памяти Джо, впрочем, не стал, беспечно махнув рукой. — Да и какая разница? Разве не более важно, что мы теперь вместе будем помогать доблестной армии США вести страну к величию? — веселую иронию в его вопросе почти можно было потрогать пальцами. — По-моему, очень романтично!       Джейсон ничего на это не ответил. Он все смотрел с нежной улыбкой, но в то же время каким-то смирением в родное лицо, из-за которого в период наркотической зависимости он почти не приближался к зеркалу, потому что в какой-то момент перестал видеть в нем самого себя, вместо этого всякий раз сталкиваясь в отражении с разочарованным взглядом Джозефа. И почему-то эта галлюцинация была для него неизменно больнее ломоты в теле во время даже самой паршивой ломки, когда казалось, что любой вздох может стать последним.       Он слишком хорошо знал своего старшего брата, чтобы всерьез удивиться тому, что Джо проследовал за ним даже на войну. Это должно нихуево так пугать на самом деле. По крайней мере, нормального человека. Но Джейсон лишился этого статуса еще в шестнадцать, когда обнял целующего его брата за шею вместо того, чтобы его оттолкнуть. Так что уже поздно начинать строить из себя образцовую ячейку общества. Правда, история о добром самаритянине все еще казалась ему странной отмазкой и нежеланием Джо рассказывать, что ему на самом деле пришлось сделать, чтобы оказаться здесь. В конце концов, тот с самого его детства умел придумывать сказки на ходу, потому что младший до своих одиннадцати часто просил рассказать ему чего-нибудь перед сном. От этого воспоминания в груди разлилось тепло, но, к сожалению, ничуть не ослабило напряжение во всем теле.       Джейсон иронично приподнял бровь, намеренно проигнорировав последнюю реплику. Не из вредности, с чем лично Джо еще бы поспорил. Скорее не желая испортить тому настроение спустя десять минут после их первой за пять лет встречи своей излишней серьезностью. В войне не может быть ничего романтичного или хотя бы хорошего, но об этом он обязательно проведет этому гребаному романтику лекцию как-нибудь потом. Не подшутить над ним уже сейчас, впрочем, было выше его сил.       — С каких это пор ты так озабочен величием нашей страны?       — А ты? — парировал с ухмылкой Джо, опустив многозначительный взгляд на форму брата. Помимо веселья в нем также читалось неприкрытое желание. Джейсон фыркнул, спрятав начавшее было зарождаться смущение под козырьком кепки.       — Один-один.       Не то чтобы за два года в морской пехоте ему не доводилось становиться объектом подобного внимания, но одно дело, когда так на тебя смотрит молодняк из новобранцев, тот придурок-капрал и даже парочка мужиков из командования, годящихся тебе скорее в отцы, чем любовники, и совсем другое, когда это делает человек, на которого ты сам не можешь смотреть без невыносимого желания поцеловать его.       — Так значит, ты у нас теперь лейтенант? Важная шишка. Будешь теперь командовать мной не только в постели, — поправочка: поцеловать и отвесить подзатыльник. Джейсон едва не зашипел совсем по-кошачьи, когда шлепнул этого смеющегося засранца по ладони, успевшей-таки щелкнуть по козырьку его кепки.       — Говори потише!       Он воровато огляделся на предмет случайных зевак, но, к счастью, вокруг все еще не было ни души. В редкие увольнительные ребята предпочитали развлекаться где-нибудь в городе, либо отдыхать под крышей, подальше от беспощадного солнца и приевшихся песчаных пейзажей. Это Джейсону, дураку, все не сиделось на месте.       — Не знаешь, что ли, что у стен есть уши? Особенно у таких тонких, как эта…       И словно в подтверждение его слов из глубины барака раздался приглушенный радостный крик в несколько голосов. Похоже, кто-то из его сослуживцев снова продул половину имущества в карты. Вот бы это был чертов Натан со своими извечными сальными шуточками в его адрес.       — Так точно, сэр!       Джейсон только смерил шутливо отдавшего честь Джо тяжелым взглядом из-под козырька кепки, заработав за это лишь очередной теплый смешок, и, поняв, что его методы устрашения как не работали раньше на этом засранце, так и до сих пор не работают, сокрушенно покачал головой на его ребячество. А точно ли из них двоих старший — Джозеф?       — И ты вот так просто по одним лишь словам странного мужика, которого видишь впервые в жизни, решил записаться в армию? — он честно старался, чтобы это прозвучало без упрека и сомнений в здравости кое-чьего рассудка, но от скепсиса в голосе избавиться так и не смог. — Ради крошечного шанса встретиться со мной?       — Знаю, о чем ты думаешь, но не волнуйся. Я, может, и влюбленный идиот, но влюбленный я все-таки больше, чем идиот, — улыбался Джо сейчас, впрочем, точно как один из них, но при этом еще и смотрел на Джейсона с такой неприкрытой нежностью во взгляде, что это мигом воскресило всех бабочек в его животе. Вот же живучие сволочи! — Сначала я ему, разумеется, не поверил. Но потом он начал рассказывать мне такие вещи, о которые не мог знать никто, кроме нас с тобой! И я подумал, может, это ты наконец послал мне весточку, чтобы я смог найти тебя…       Не сдержав порыва, он мягко провел ладонями ниже по чужим плечам, любовно огладив места, что помнил еще без всех этих татуировок, которые словно так и кричали всем своим видом: «боже, благослови Америку!». Но в этот раз Джо оставил шутки на потом и ограничился только смешком про себя, чтобы ненароком не сломать трепетность момента. Его ладони были горячими, почти обжигающими для отвыкшей от столь интимного контакта кожи, но едва не млеющий от даже такой незамысловатой ласки Джейсон вовсе не поэтому попытался выпустить из них свои руки.       Ему было приятно, правда, чуть ли не до одури. До этого самого момента он как будто не осознавал до конца, насколько же он скучал по всему этому. По самому Джозефу с его дурацкими шутками, нежными поцелуями и мягкими губами, шепчущими ему слова любви самым красивым голосом, что он когда-либо слышал. Даже немного по тому, как проявляла себя другая сторона его натуры. Более темная, собственническая, отцовская. В разумных пределах она привносила в их отношения остроты, без которой жизнь из размеренной рисковала превратиться в просто скучную. А сейчас заставляла Джозефа непроизвольно чуть крепче сжать пальцы на его запястьях из подсознательного нежелания отпускать. Но не давя или зажимая в тисках, как это делал отец, а просто оказывая чуть больше давления на кисти, чтобы в намеке удержать любимого на месте. Рядом. В его, Джозефа, руках.       Джейсон сглотнул, с усилием воли прогоняя непрошеные воспоминания. Он боялся не Джо, и теперь даже не их тирана отца, а того, что их могут в любой момент увидеть. Поэтому не без сожаления еще раз потянул руки на себя, специально медленно, чтобы брат заметил, как снова забылся.       — А после этот Хранитель начал говорить о том, что мог знать лишь я один. Все мои мысли, переживания, страхи и чувства. В том числе и к тебе! Это было охренеть как жутко, но знаешь… — И разумеется, когда это наконец произошло, Джо без лишних вопросов и уговоров разомкнул пальцы, а Джейсон опустил глаза на свои руки, не в силах больше выдерживать этот проникновенный, полный обожания взгляд. — Даже если это был какой-нибудь там дьявол, решивший заключить со мной сделку, мне плевать. Я бы сделал это еще раз, если бы потребовалось.       «Еще бы. Нам ведь и так уже давно уготовано место в аду.» — горько усмехнулся про себя Джейсон, потирая высвобожденные им запястья. Что, разумеется, не укрылось от всегда внимательного к нему Джо. И о причинах он тоже понял сразу — как и пять, и двенадцать, и двадцать лет назад, они все еще могли понимать друг друга без слов. Джо тихо, будто извиняясь за свою несдержанность, сказал, с сожалением глядя на видные только Джейсону браслеты синяков от отцовских пальцев:       — Ты знаешь, что я бы никогда…       — Знаю, — Джейсон резко поднял голову, спеша того успокоить. Улыбнулся ободряюще и мягко, до любимых Джозефом ямочек. И это стало финальной брешью в обороне его терпения.       — Я все еще имею право (на) тебя, ну, поцеловать?       — Сам-то как думаешь? — Джейсон невольно закатил глаза. И откуда только Джозеф, его Джо, что со школьных лет отпугивал от него потенциальных пассий одним лишь суровым (младший нередко в шутку называл его «отцовским») взглядом, понабрался вдруг этой робости? Неужто совсем без него размяк на своей большой земле? Ну уж нет, так дело не пойдет. Это надо срочно исправлять. Скажем, с завтрашнего дня.       — Я скучал по тебе, малыш. Так сильно…       С этими словами его, без сомнений, будущая погибель наконец наклонилась, мягко касаясь губ Джейсона своими. У его погибели сухие губы и лицо, черты которого Джейсону суждено ловить в отражениях до последнего вздоха. Их поцелуй как затянувшееся на долгие пять лет приветствие по возвращении в их дом, короткое в виду трижды проклятого риска быть застуканными, но оттого не менее сводящее с ума обоих. Всплеск эндорфинов и адреналина как пущенная по вене доза. И в каком-то смысле для Джейсона этим их поцелуй и являлся, несмотря на отсутствие в нем привычной страсти. Один крошечный шажок навстречу — и пять лет завязки от брата насмарку. Едва ли теперь ему хватит силы воли повторить свой подвиг. Да и нужно ли такие жертвы?       Столько лет он бежал, спасая не только себя, но их обоих от разрушительной связи, чтобы в какой-то момент Джо просто взял и преградил ему путь. Предстал перед ним во плоти, словно призванный изнывающей от боли душой демон-искуситель, в последнем месте на Земле, где Джейсон хотел бы его увидеть. Там, где жизнь его любви могла оборваться в любой момент. Джейсон едва справился с первым расставанием, хоть оно и было необходимо, найдя временное утешение в объятиях веществ.       Но если Джо умрет здесь, косвенно по его, Джейсона, вине, ведь ничего бы этого не было, не сбеги они тогда, он совсем не уверен, что при следующей же перестрелке не шагнет из укрытия ловить пулю на живца.       — Я тоже, Джо, — прошептал он с закрытыми глазами, словно тяготящую его тайну, пряча позорный всхлип в чужом плече. Прямо как в ту самую ночь, навсегда перевернувшую их жизни. — Я тоже…       За годы определенно пошедшей Джо на пользу разлуки тот, должно быть, действительно смирился, бросив попытки спрятать Джейсона от всего мира, который, как ему всегда казалось, не заслуживал хотя бы просто смотреть на его сокровище. Вместо этого он изменил тактику, решая присвоить уже тому самого себя. Прилипая к младшему брату так, что теперь оторвать их друг от друга можно было разве что с лоскутами кожи. Но если кому-то и хватит безрассудства попытаться, Джозеф всегда готов был продемонстрировать, что еще он перенял от породившего их с братом монстра.