Кровь и золото

      Лань Ин не помнил, что было с ним в раннем детстве — и это нормально, это совершенно обыденная вещь. Никто не мог бы вспомнить, что он там лепетал в свои три года и как смешил за праздничным столом всех гостей неуклюжими танцами на неустойчивых еще, по-младенчески припухлых ножках.       И пусть воспоминаний не осталось, пусть Лань Ин не мог с уверенностью сказать, как плохо и невнятно он говорил, как трепыхался в руках взрослых, когда не хотел слушаться, но зато он помнил чувства. Яркие и очень болезненные тепло, печаль, безграничная радость и бесконечная тоска, и даже сейчас, в свои шестнадцать, Лань Ин помнил, как дрожали от приближения счастья руки и как холодно было всему телу, когда этого счастья не стало.       Когда не стало мамы.       Он… С трудом мог бы нарисовать в уме черты лица отца. Нянек. Редких мальчишек, с которыми он когда-то играл вместе, очень-очень давно. Он не помнил ни их слов, ни их лиц, ни их поступков — просто знал, что эти люди были в его жизни когда-то давно, а сейчас их не стало. Няньки давно уже работают на женской половине Облачных Глубин, «друзья» повырастали и сами забыли, что когда-то играли с жутковатым и придирчивым Вторым Нефритом, а отец просто отказывался его видеть с того момента, как узнал, что он, Лань Ин, практикует темный путь.       Зато Усянь помнил маму, замечательную, милую маму, которая была такой… Красивой. Теплой. Словно солнце поселилось в домике на склоне, словно сама Гуаньинь решила воплотиться в обычной земной женщине — Лань Ин любил ее до безумия. Он научился считать с помощью пальцев совсем рано лишь затем, чтобы твердо знать, сколько дней и невкусных постных ужинов еще нужно прожить, чтобы снова увидеть маму. Тайком воровал с кухни или из покоев дяди печенья, потому что его мама всегда была в пустом доме, без угощений, без сладостей — а так же нельзя, людям обязательно нужны вкусности, чтобы быть счастливыми! Она была самой хорошей, а дядя всегда говорил, что за хорошее поведение полагается награда! Он еще и цветы ей набирал, и как-то раз даже принес рыбку в ведерке, чтобы мама полюбовалась на нее и улыбнулась так тепло и нежно, как умела только она…       Мама…       Рыбка умерла на следующее утро, потому что Лань Ин ее не кормил, потому что ей было грустно и больно в таком маленьком ведерке, и дядя сильно его наказал. Глотая слезы от боли в попе, спине и локтях, которым сильно досталось ферулами, Лань Ин смотрел куда-то вдаль и думал: наверное, его маме тоже больно в таком маленьком домике, где нет других рыбок. То есть, людей.       И он был прав. Маме было больно. И мама тоже умерла. Потому что ей тоже было грустно и больно жить одной, брошенной, забытой всеми, и только раз в месяц видеть собственных детей, которых она родила от этого… Этого…!       Все заветы предков предписывали почитать отца, но Лань Ин, как ни старался, не мог заставить себя просто даже хорошо думать об этом жалком слабаке, который ни себя не защитил, ни своих детей, ни любимую женщину.       «Нам больше не надо ходить в гости к маме», — А-Хуань улыбается и треплет его по голове. И ничего больше не говорит. Лань Ин думает, что может возненавидеть брата так же сильно, как отца. Потому что А-Хуань — лжец. Гнусный, подлый лжец, который не может сказать ему правду о том, что на самом деле случилось.       Лань Ин слышал, что говорили взрослые. Как они говорили и какими словами описывали его маму. Он слышал, как плакал брат вчера ночью и постоянно звал ее. Все считают его, Лань Ина, идиотом? Ну да, конечно. Что может понять маленький ребенок.       А потом Усянь заплакал сам и сбежал, спрятался ото всех на пороге далекого светлого дома, разодрал себе в крови все руки, пока колотил по двери, понимая, что никто ему уже не откроет. Он дрался со взрослыми, как дикий звереныш, когда его пришли забрать назад к дяде и брату, он выбросил все тарелки с едой прямо в лицо адепту, который принес ужин, и был наказан на две недели — ни пресноватых сладостей, ни игр, ни сказок на ночь от А-Хуаня. Лань Ина заперли в темной комнате одного и вернулись лишь на следующий день с миской рисовой каши.       Конечно же, Лань Ин все съел. Не раз и не два он подавился слезами, соплями, то и дело роняя палочки из-за трясущихся от голода рук, перепачкал кашей и одежду, и все вокруг, но все-таки съел. Но вместо сытости почувствовал еще большую пустоту.       Чем старше он становился, тем сильнее ощущал… Пустоту. Какую-то неправильность в себе, незавершенность. Будто боги собирали из него мозаику и бросили на полпути, принявшись за что-то другое, а он так и остался недоделанным и непонятным. Неправильным, неподходящим времени и месту, в котором родился.       Пустота.       И в доме мамы теперь тоже было пусто.       Смерть родительницы стала для него ударом, от которого он, кажется, не оправился и по сей день. Для всех Лань Усянь перестал скорбеть об этой гиблой женщине еще мальчишкой, а на деле же он до сих пор ходил после отбоя к маленькому светленькому домику, что давно зарос травой, покрылся пылью и пропитался его собственными сожалениями больше, чем пустотой. Нет, он не каждый день наведывался туда, но хотя бы раз в месяц, а то и два… Просто стоял у калитки, смотрел на все подряд и никогда не заходил внутрь, хотя ему ничего не стоило бы вскрыть дверь одним ударом. Там было пусто. Там его никто не ждал, считая на пальцах дни до встречи. Там больше нет солнца, которое позовет его по имени нежно-нежно, обнимет своими тонкими бледными руками и погладит по волосам, смеясь…       Пустота.       Когда наказание наконец-то закончилось, Лань Ин вернулся в дом, где они жили с дядей и братом, посмотрел на большие комнаты, на потрепанные деревянные игрушки, которые ему не разрешили взять с собой, мол, ни сладостей, ни игрушек, ничего нельзя — и он понял, что одинок. Как только умерла мама, всегда внимательно слушавшая все-все его писки, визги и сумбурные рассказы, семья Усяня резко сократилась до трех человек: брат, дядя, отец. Именно в таком порядке: Сичень слушал и слышал, старался быть рядом и поддерживать, насколько хватало его сил, но слишком нервничал из-за громкого поведения, слишком переживал, что их отругают, а потому постоянно пытался его утихомирить и заткнуть, отчего становилось страшно обидно; дядя слушал, но дослушивал редко и больше ворчал, сердито, недовольно, и даже в этом старческом гундении видно было, что он любил племянника и беспокоился за него, но любовь эта никак не мешала ему всегда все запрещать и чуть что — хвататься за ферулы, что наказать беспощадно, сильно, но справедливо.       Отец же просто не слушал. Сколько бы Усянь не приходил к нему, сколько бы не смотрел на высокую статную фигуру, чуть искривленную затяжной болезнью и прикованную из-за этого к постели — сколько бы Усянь не старался увидеть в отце человека и отца, он видел только пустоту. Пустоту сил, потому что Цинхэн-Цзюнь не мог подняться с кровати, пустоту ядра, потому что энергия, не поддерживаемая медитациями и культивацией, медленно покидала стареющее тело.       Пустоту взгляда, потому что боль и сожаление выжгли все дотла, до последней песчинки чувств и эмоций.       На пятый визит после смерти матери Лань Ин не вытерпел этой пустоты и просто вылил на удивленного отца кашу, за что тут же получил наказание, и больше никогда к нему не возвращался. А потом Цинхэн-Цзюнь сам отказался видеть сына, но Усянь, услышавший такие новости из уст брата, почувствовал скорее облегчение, чем досаду или обиду — все равно не собирался наведываться в покои родителя снова.       В их неправильных отношениях отца и сына тоже была пустота. Бесконечное серое и выжженное поле, на котором никто не пытался ничего посадить.       Прошло два года. Ему исполнилось шесть, и той же осенью дядя взялся за его «серьезное» обучение. Жесткое, нещадное, закованное, как и он сам, в сотни мерзких гнетущих правил, которые душили волю и разум так же сильно, как душит шею узкий воротник ученического одеяния. Дядя желал им лучшего, Усянь знал это. Но только это «лучшее» оказалось для него ферулами, наказаниями, запретами и постоянными криками о том, что он — позор. Позорище. Маленький негодяй. Идиот. Недоумок. Как только у главы клана мог родиться такой бесполезный неуемный ребенок. Все она виновата, она, которая уже умерла.       А ведь ему всего лишь не хватало сил и терпения, чтобы долго сидеть в одной позе, чтобы выписывать правильно черты сложных иероглифов, когда от письма болит вся рука до самого плеча, чтобы слушать непонятные заумные рассказы о правильном поведении, о Дао, о законах Вселенной, о свершениях великих и не очень императоров прошлых династий и…       Он был всего лишь ребенком. Какой, к гую, ребенок выдержит такие пытки?       Его настоящего — яркого, открытого, шумного — будто бы не существовало для людей. Будто бы он — пустое место, к которому умудрились прицепить деревянную табличку с его именем и титулом второго наследника, накладывая вместе с ней сотни требований, ожиданий, замечаний. Будто он — пустота.       Никто не слышал его криков, его воплей, его просьб и желаний. Он бунтовал, дрался, прогуливал, отказывался есть и пить, отказывался подчиняться учителям, потому что его просто трясло от всего этого. Вообще от всего. От книг, от письма, от чтения, от игры на цине и флейте, от невкусной еды без сладостей, чей вкус он уже даже забыл, от всего трясло. Взрослые отняли у него маму, отняли его детство, хотя младшие ученики играли в песке вчера на заднем дворе, он сам видел! А его снова посадили за стол для каллиграфии, потому что учеба важнее. Потому что ты — наследник ордена, значит, ты должен быть лучшим. Ты не имеешь права на ошибку.       Вокруг Лань Ина тоже пусто, потому что и ему, и А-Хуаню теперь запрещено общаться с другими детьми, пока они не сделают все, что от них требуют.       На его листах во время очередных контрольных — пусто. Он так и не прочитал книгу, которую требовал к сегодняшнему дню дядя, и его снова накажут.       В его тарелке пусто — потому что надо есть, надо доедать все до последней крошки, иначе его снова накажут.       В тушенице пусто — потому что он снова исписал целый брусок, пока пытался выполнить все нужные задания, чтобы не наказали.       В его желудке пусто, потому что он опять наказан, и ему всю ночь придется простоять на горохе перед стеной правил, чтобы в полной мере осознать, как он был неправ.       Внутри него пусто, когда он начинает вести себя так, как от него требуют. Подобающе. Правильно. Послушно. Ходит спокойно и неторопливо, осанку держит, ложится спать в девять и просыпается вместе со всеми в пять, каждый день упражняется в каллиграфии и зачитывается великими философскими трактатами, от которых уже тошнит.       В те ночи, когда он спит дома, Лань Ин подворовывает еду с кухни. Наедается всего так, чтобы протянуть еще день, если вдруг его оставят без ужина, засыпает в самой благопристойной позе, потому что благородный муж даже во сне должен быть образцом… Чего-то. Знать бы еще, как неправильное положение во сне оскорбляет его предков.       В те дни, когда контроль дяди ослабевает, Лань Ин сразу же убегает к домику матери, стоит у забора какое-то время и возвращается назад, к занятиям. Его никто не ловит на этом, хотя место считается закрытым, дурным и ходить туда запрещено всем в ордене, но Усяню как будто все равно. Это далеко не первое правило, которое он нарушает.       В те месяцы, что он проводит в библиотеке, поглощая один трактат за другим, Лань совершает еще один неприглядный поступок — крадет книги. Книги о темном искусстве, которые случайно затесались в груду других бумаг, крадет и прячет их у себя, чтобы читать по ночам. Это оказывается куда интереснее, чем рассуждения о добродетельности мужей и дев, и потому он крадет еще. И еще чуть-чуть, как только подворачивается шанс.       Но обо всем этом знает только сам Лань Ин. Главное — что он ведет себя хорошо, что никто ни в чем его не подозревает, что ему все доверяют, и потому украсть у лекаря травы, усыпляющие человека, подсыпать их дяде в вечерний чай и забрать у него пропускной жетон получается очень легко. А выйти с этим жетоном за защитный купол и того легче. И вот он снаружи, и вот уже белые высокие стены и стена наказаний остались позади, и впереди ждет неизвестность, опасность, и он совсем один, ему всего девять, и…       Пустота отступает, уходит, остается там, в его комнате, аккуратной и безликой, где от него настоящего ничего нет. Она прячется далеко-далеко, внутри защитного барьера, и Лань Ину даже дышать легче. У него есть немного денег, он по картам догадался о том, куда ему нужно пойти, чтобы найти много-много темной энергии и стать сильным. Сильнее дяди и старейшин, сильнее всех, чтобы проучить этих глупых плохих людей и найти способ вернуть маму.       Может быть, сейчас он не сможет воскресить ее, но это всего лишь вопрос времени. Пока что ему надо впитать в себя много Инь и вызвать ее дух — даже этого будет достаточно. Потому что он сможет поговорить с мамой, если все сделает правильно! Нет, не так — он обязан все сделать правильно, потому что другого шанса может не быть.       Он схоронился в пустом доме на окраине какой-то деревни и наелся слегка подсохших маньтоу, которые купил на украденные у адептов деньги. Маньтоу были с мясом. Он знал, что мясо есть нельзя. Живых существ убивать запрещено, иначе можно испортить себе карму.       Но уже чуть остывший сок тек по пальцам, рукам, по языку разливался ни с чем не сравнимый вкус чего-то сочного и пряного, и Лань Ин думал, что люди его ордена очень глупые, если отказываются от такого удовольствия.       Наконец, когда все его «запасы» были съедены — вообще он покупал еды на день или два, но не смог остановиться и прикончил за один присест все, что набрал на рынке — Лань Ин снова открыл книгу и принялся повторять то, что в ней описывали. Он понял, как нужно провести ритуал (или убедил себя, что все понял), как будто бы даже почувствовал эту самую Инь (или просто ветер ворвался через щели в стене, непонятно) и с наступлением темноты отправился на кладбище.       Не стоило и говорить о том, что он себя переоценил. Было холодно и страшно. От каждого скрипа и шороха подкашивались ноги и останавливалось на мгновение сердце. Он мужественно глотал набежавшие против воли слезы и пробирался между могил, чтобы найти то самое хорошее место, описанное в трактате. Долго искал, так долго, что уже даже луна зашла за тучи и перестала освещать кладбище. Наконец, споткнулся обо что-то, жутко испугался, замер на добрую палочку благовоний, а когда отмер — подумал, что и тут место хорошее.       Сначала ничего не получилось. Он икнул, немало раздосадованный и напуганный провалом, потом сел на землю и сосредоточился, как и учил дядя, на энергии вокруг. Вдох-выдох, вдох-выдох — чтобы привести мысли в порядок, увидеть, как движется мир рядом с тобой, как откликается Ян — точнее, Инь… Наконец, взбудораженная его действиями тьма начала появляться везде, у каждой могилы, как он того и хотел.       Она была словно холодная скользкая змейка, которая окружила его со всех сторон, опасная, но очень интересная. Дядя каждый свой урок начинал с рассказа о самосовершенствовании, о пути праведного заклинателя, о важности светлой Ци и о том, что тьма — зло. Тьма — это мертвецы, которые задевали старших учеников и заставляли их мучиться от боли в воспаленных ранах. Тьма — это злые духи, которые сводят людей с ума и рушат их жизни и души. Тьма — это пустота, это тупое, глухое одиночество в ночи, когда он стоит на горохе перед стеной правил и старается не плакать, понимая, почему наказан, но не понимая, чем на самом деле заслужил такое отношение.       А еще тьма — это тепло, которое совсем не грело, но придало ему сил. Это тепло заставило вновь проявившийся голод, холод и тоску отступить и принесло с собой странную, почти ненормальную бодрость и небольшую боль где-то рядом с животом. Не страшно, он вытерпит ее, он вытерпит все, если это поможет ему увидеть маму.       Мама…       Лань Ин помнил, что что-то пошло не так, потому что вместе с Инь вдруг появились странные голоса в голове. Страшные, глухие голоса, которые непрерывно нашептывали что-то, требовали, звали, выли. От их звучания заболела голова, перед глазами встал странный темный туман, и Усянь помнил, что расплакался тогда от страха и неприятных ощущений, как девчонка, что его вырвало горькой черной кровью на холодную землю, что он попытался разрыть чью-то могилу голыми руками…       А потом пришел человек. Сильный человек, который попытался на него напасть, и Усянь, уже совершенно себя не контролирующий, взвыл вместе с этими голосами, которые все никак не оставляли его, бросился на неизвестного и оказался безжалостно избит.       На самом деле, Лань Ин немного соврал всем о том, что совершенно не помнил того человека. Да, он не видел лица, не мог описать, как тот выглядел, но он прекрасно понимал, что нападавшим был заклинатель, пытавшийся убить нечисть на кладбище — только вот праведный защитник деревни и думать не думал, что жуткий демоном, перебудившим всю округу, окажется… Ребенок.       Лань Ин и сам понимал, что натворил глупостей выше крыши. Мертвых не вернуть. С духами можно поговорить и с помощью циня, необязательно для этого копаться в земле на кладбище и травить себя темной энергией. А так как клинок у нападавшего был дешевым, без именных знаков и оттисков, значит, заклинатель наверняка был из местных. Лань Ин не сомневался в том, что несчастного найдут, а потом не стал говорить ни о чем остальным.       Хотя за раздробленную ногу, которую лечили гуеву тучу времени, с этого горе-защитника хотелось. И за синяки по всему телу. И за то, что его бросили на этом кладбище умирать…       И с мамой так и не поговорил…       Ма…       Мама…       Очнулся Усянь уже у себя в ордене, окруженный почти десятком целителей, зареванным братом и бледным, как смерть, дядей. «Еле спасли мальчишку-то», — приговаривали все вокруг, когда видели его: тощего, сплошь покрытого царапинами и ушибами, с опухшей и нестерпимо болящей ногой, в которой от цельной кости остались десятки осколков, отчего даже главный лекарь клана нервно мотал головой, мол, одни лишь Небеса знают, смогут они залечить такую рану или нет.       Еле спасли. Да.       Почему-то никто, кроме самого Лань Ина, безразлично смотрящего в потолок, даже не заикнулся о том, что спасением было бы никогда сюда не вернуться.       Нет, Усянь любил своей орден. Любил дядю, брата, почившую мать, по-своему все-таки уважал отца, который был сильным заклинателем и оставил после себя немалое наследие в виде уникальных техник боя и усовершенствования заклинаний. Любил тихие, нежные рассветы, плотные влажные туманы, хрустальные прохладные источники в укромных разломах между скалами. Любил запах свежей бумаги, звуки гуциня, шорох белых одежд. Любил эту атмосферу спокойствия и единения с чем-то невообразимо большим, тяжелым и великим, как будто бы все сотни поколений предков действительно взирали на них, живых, с Небес.       И ненавидел, всей душой ненавидел те три тысячи правил, которые мог рассказать по порядку, задом наперед и что-нибудь на бис. Ненавидел дурацкие тряпки, в которые ему приходилось заматываться каждое утро как в погребальный балахон, боясь, что любое пятнышко на одеждах превратится в позор на его голову — на белом любая грязь видна, и что ему, умереть теперь от стыда, если на улице дождь пошел? Ненавидел и излишнюю сдержанность, учтивость, ненавидел тишину, которая окружала его, ненавидел отца, который убил его мать, заточив здесь, ненавидел его больше, чем уважал, ненавидел брата, который понимал его с полувзгляда и никогда ничего не делал, боясь наказаний и последствий, ненавидел дядю, который презрительно отвернулся от него, когда понял, что племянник научился контролировать темную Ци, ненавидел старейшин, которые столько ныли и выли на тему кривой дорожки и все равно разрешили ему проводить исследования, когда поняли, что от этого есть польза, ненавидел темноту, свет, воду, огонь, ненавидел этот бесконечный кошмар, который начинался в пять утра и заканчивался в девять вечера, но на деле не заканчивался никогда и….       Наверное, больше всего в этой жизни он ненавидел себя. Да. Себя. Потому что родился каким-то не таким, неправильным, слишком шумным, ярким, слишком громким и неусидчивым, слишком неподходящим клану, к которому относился. Может быть, попади он в Гусу Лань рядовым адептом, ему бы простили многое из того, что ему не простили как второму наследнику. Может, не будь его мать преступницей и убийцей, на него бы не смотрели свысока со снисходительным «яблоко от яблони…». Может быть, не упрямься он так в своих попытках сделать только хуже, не случилось бы и половины ссоры с дядей и старейшинами, которые уже за головы хватались от одного только его упоминания.       Нога заживала долго. Из какого-то внутреннего отчаяния, из пучины разочарования и пустоты Лань Ин вылезал еще дольше, и брат потом говорил ему — все боялись того, что он взорвется и сделает что-нибудь ужасное. Пока младший сидел молча в комнате, не шевелясь, ни на что не реагируя и кое-как запихивая в себя еду, дядя стоял за дверью часами, боясь, что племянник… Дальше даже и думать боялись — страшились, что зайдут в лечебницу и увидят, как этот негодяй, сумевший сбежать из ордена и подчинить себе на краткое время Инь, запоров тем самым свое совершенствование, наложил на себя руки.       Но этого так и не случилось, и орден выдохнул.       А Лань Ин решил — хватит. По крайней мере, он понял, что ничего путного из постоянных криков, отказов и драк не выйдет, потому что все, чего он добился этим способом за последние годы — наказаний. Десятков, сотен наказаний по любому поводу, и тело, ослабленное долгой болезнью, затянувшимся лечением и душевным расстройством, не выдержало бы, реши дядя снова исходить его ферулами за невыученный урок.       Побывавший на грани жизни и смерти Лань Ин начал бояться того, что орден все-таки откажется от него, что его вышвырнут вон, что он останется один в страшном внешнем мире, где не бывал с самого своего побега, но еще больше он боялся остаться совершенно один где-нибудь в домике на отшибе Облачных Глубин, чтобы лишь раз в месяц видеть брата или дядю, которые бы обязательно расстроено покачали головами, помолчали бы укоряюще и ушли.       Страшно.       Пустота одиночества была для подрастающего Лань Ина, едва не умершего от собственного безрассудства на кладбище, самым страшной вещью в мире.       Поэтому Усянь, которого в одиннадцать по всем правилам поселили в отдельном доме, в цзинши, подальше ото всех, буквально рассыпался на осколки, пытаясь вылепить из себя что-то идеальное.       Он бил себя дощечкой по рукам, по лицу, по спине всякий раз, когда нарушал правила; слишком громко засмеялся, отвлекся на вид за окном, размазал по бумаге чернила, пока занимался каллиграфией — и вот уже на руке расцветает красный след, потому что Лань Ин лупил, не жалея сил.       Он рыдал днями напролет, пока истязал тело бесконечными тренировками с мечом, пока не валился с ног от усталости, да такой, что не получалось даже выпить воды, потому что руки просто не держали чашку.       Он плакал, когда ему, уставшему от тренировок, прямо в цзинши приносили этот мерзкий склизкий рис безо всякого вкуса. Лань Ин давно к нему привык, но легче не становилось. Да и со слезами как-то… Повкуснее было. Наверное. Не соевый соус, конечно, но хотя бы соль.       Он никого не пускал к себе, боясь, что его не поймут. Никогда не говорил правды о своем тяжелом душевном состоянии дяде, брату, слугам, никогда не просил помощи, ограничиваясь сухим приказом принести ему лечебных трав и сменную одежду. Бесконечно читал, писал, тренировался, отвлекаясь от пустоты, и боль сама собой отходила куда-то на задний план.       Он пытался закрыть пустоту в душе хотя бы тем, что станет в своем ордене лучшим.       Получалось с трудом.       Потому что он не мог вынести осознания того, что в его тощем бледном теле слишком мало Ян и слишком много мерзкой, тлетворной Инь, которую он продолжал культивировать, чтобы хоть как-то сбалансировать хаос из двух противоположных энергий в своем неправильно развивающемся ядре. Не мог смириться с тем, что промазал в мишень, что недостаточно долго простоял на руках, что сделал слишком быстро утреннюю зарядку или не получил высший балл за сочинение на философскую тему. Не мог простить себе дурных мыслей в сторону дяди, брата, других адептов, не мог оставить в покое прошлые обиды и перестать, в конце концов, злиться на всех подряд, не мог собраться с силами и прийти к отцу, чтобы принести извинения…       Бесконечный список.       Потом, в четырнадцать лет, его наконец-то вывели «в свет», наказав заниматься вместе с другими учениками — хотя это выглядело так, словно преступника выпускали после заключения из тюрьмы, не иначе. Усянь помнил, как затянул утром последний пояс, как поправил отвратительно прилизанные волосы с заколкой позади, чтобы ни одна прядь не торчала, куда не надо, как смахнул последние слезы с чуть красноватых глаз перед самым выходом.       На улице, в столовой, в учебных залах каждый адепт смотрел на него с такой бурей эмоций, что Усянь, разучившийся толком общаться с ровесниками, испытывал жуткое желание убежать и никуда никогда больше не выходить. Потом, уже спустя два урока, осознал, что в чужих глазах — восхищение, зависть и интерес. Ни цзиня отвращения или презрения, которых он так боялся.       Стало чуть легче, и на следующий день на занятия он пошел с большей охотой.       Таким им — спокойным, равнодушным, в меру улыбчивым и неподвижным и телом, и душой — восторгались до потери сознания.       Взгляд дяди, знающего, что даже во время уединения его племянник не оставлял в покое темную энергию и барагузил так, что «цзинши» была громче самых жарких и страшных котлов Диюя, казался бесценным: злость, смешанная с обидой, разочарованием и непомерной гордостью.       И хотя Лань Ин действительно стал лучшим из лучших, это, как он и ожидал, не принесло ему особого счастья. Другие адепты могли коснуться его и понять, что ядро давно уже обросло коркой из тьмы, что Ян и Инь соседствуют в нем без каких-либо проблем — поэтому он не давал никому себя касаться. Другие адепты старались установить с ним хорошие отношения, с вежливыми улыбками предлагали дружбу, но Лань Ин видел, что в их глазах он был не самим собой, а тем самым загадочным вторым наследником, вокруг которого орден разве что с бубном не плясал — поэтому он отталкивал людей, не давая заглянуть ни в свою семью, ни в свое прошлое, ни в свою душу, и наслаждаясь тем, что его так боятся и уважают одновременно. Другие адепты имели больше свободы, потому что над ними не довлели преступление матери, уединение отца, сто миллионов ожиданий дяди, неумелые попытки брата помочь, которые делали только хуже — поэтому он считал, что ему не зачем общаться с людьми, которые и боли-то настоящей в своей жизни не проживали.       Он собирался всю жизнь провести вот так, не имея возможности ни стать нормальным человеком, за которого его все принимали, ни открыть миру правду о том, как низко пал он на самом деле. На сердце было тяжело от одних только мыслей о подобном существовании, достойного разве что монахов, и еще тяжелее лежала ферула в руке, когда он собственноручно наказывал провинившихся адептов в своем «логове».       Еще тяжелее было от того, как рассыпались на его глазах отношения с людьми. Дядя, не выдержав давления старейшин, отправил Лань Ина на ночную охоту — пусть отрабатывает свои запретные исследования, а заодно трудится на благо ордена, не маленький ведь. Затем еще одно задание вне стен. И еще одно. И еще… Лань Цижень знал, что после охот племянник еле держится на ногах и даже не пытается спорить или возмущаться, и потому посылал Усяня помогать селянам и биться с нечистью по поводу и без. После каждой такой ночи Лань Ин чувствовал, что злость в его сердце становится все сильнее.       И Лань Сичень тоже отдалялся, шаг за шагом, пока между ними не разверзлась почти что пропасть из недопонимания, обид и страха. На одной из охот, из самых первых, Усянь по неосторожности атаковал Инь брата. Тот пострадал, но несильно. Два дня — и все, можно дальше идти и хоть с армией мертвецов биться. Вот только теперь брат отводил взгляд, отказывался проводить с Лань Ином время и вздрагивал, если тот прибегал к помощи тьмы. От этого ненависть к себе только возрастала.       Так еще и дядя добавил ночных охот за такое…       А потом вдруг в его жизни случился Вэй Ванцзи.       Высокий ладный юноша, спящий на крыше и так смешно нервничающий по пробуждении, такой весь… Свободный и яркий в свете луны, что у Лань Ина сперло дыхание. Умелый в бою и ловкий в движениях, отчего закипела кровь — вот он, достойный внимания соперник, с которым хочется схлестнуться в бою сию же минуту. Так очаровательно краснеющий ушами при бледном лице, что хочется схватить его за щеки и потрепать во все стороны, как малое дитя.       Такой дурак, раз решил драться с Лань Ином на территории Облачных Глубин — знал же, что наказание будет в любом случае, зачем же лишь усугубил его сопротивлением?       Когда дядя, немало раздосадованный этой историей, постановил, что наказанием будет переписывание правил ордена, Лань Ин едва ли вырвал из дядиных уст разрешение лично наблюдать за тем, как исправляется Вэй Ванцзи. Вэй Чжань. Вэй Чжань (А-Чжань, А-Чжань, это ласковое обращение так хорошо перекатывалось на языке…). Лань Усянь думал, что стать еще хуже он не сможет, но нет — вот она, еще одна причина презирать себя. Терпкие, будто передержанный пуэр, неловкие чувства к ровеснику, заставляющие его думать чем угодно, но только не головой…       Про переписывание последних ста правил он придумал сам — просто чтобы подначить, досадить, посмотреть, как этот по-настоящему спокойный и тихий человек выйдет из себя. Но когда увидел сурово поджатые губы и искрящуюся в глазах злость — сразу же устыдился. Вэй Чжань на самом деле хорошо писал, тут даже дядя бы не стал сильно ругаться — и почерк ровный, и расположение иероглифов на странице правильное, никто никуда ни на кого не заезжает — но просто… Просто…       Лань Ин даже не пытался читать книгу, которую держал в руках. Он бессовестно разглядывал симпатичное юношеское лицо и радовался тому, что Ванцзи слишком сосредоточен на работе и не обращает на него внимания. Иначе бы Усянь совсем от позора не отмылся бы — и так уже бесстыдником заделался, ему до обрезанного рукава — всего один косой взгляд на Ванцзи…       Следующие разы, когда они виделись в библиотеке, прошли куда лучше. Вэй Чжань послушно работал, переписывая правила одно за другим, причем делал он это явно не бездумно — на лице то и дело проскальзывали то удивление, то недовольство, то насмешка, и Лань Ин, все так же за ним наблюдающий, догадывался, что тот обнаружил очередное сомнительное правило в общем списке.       С Вэй Чжанем хотелось поговорить, его внимание хотелось перетянуть с дурацкой бумаги на себя, но Лань Ин не мог — и так приходилось садиться во время чужого переписывания за работу и трактаты самому, чтобы не тратить впустую драгоценные дневные часы. Но сердце, глупый непонятный орган, требовало… Чего-нибудь. Лань Ин думал-думал и попробовал принести фрукты, чтобы, ну… Подружиться, наверное. — Это же запрещено. — Что? Ты о чем? — Лань Усянь, внимательно читавший книгу, встрепенулся и тут же пусто улыбнулся, не понимая, о чем Ванцзи говорит. И понял, что не может удержать лица, как только услышал: — Еда в библиотеке.       — Не хочешь — не надо. Оставайся голодным дальше, — злость всколыхнулась внутри так бурно, что Лань Ин с этой гуевой тарелкой на руках убежал быстрее ветра. Вчера он снова подпитывался Инь для баланса энергий, поэтому сегодня он реагировал на все сильнее и острее обычного, да настолько, что самому становилось плохо. Вот как сейчас.       Он остановился на выходе из библиотеки, помялся немного и подумал — Ванцзи ведь прав. Опять придется принять наказание, но гуй с ним. Просто обидно, что в прошлый раз Вэй Чжань все умял быстро и с аппетитом, а теперь…       Фрукты он в итоге съел сам, и на каждом укусе ему казалось, что они чуть-чуть горчат.       А потом подвернулся случай исправить и оплошность по поводу переписывания последних ста правил из-за одной ошибки: в один из дней Ванцзи сам признался в том, что сплоховал, и Лань Ин великодушно позволил ему оставить все, как есть; не раз и не два Усянь отдавал ему полезные книги, которыми пользовался сам при формировании и стабилизации ядра, записывая их на свое имя; позволял уходить раньше, понимая, что толку держать Ванцзи тут особо нет, а вот потянуть время хотелось. Чем меньше Вэй Чжань переписывает правил за день, тем дольше они тут сидят, верно же?       И чай этот, который Лань Ин принес в их последний день в библиотеке: еще с утра пораньше притащил чайный набор, вымытый начисто накануне, отыскал дорогой жасминовый чай с добавками из других цветов, и порадовался, как ребенок, когда Вэй Чжань удивленно пробормотал: «Очень вкусный. Спасибо». Усянь, конечно, хотел бы звать его вот так вот на чай чуть ли не каждый день, но…       Но надо же было, гуй возьми, притащить в тот день именно ту похабную книгу!.. Не то чтобы Лань Ин таким увлекался, никак нет. Совсем. Он действительно рассматривал эти картинки не для того, чтобы подкормить свою и без того буйную фантазию новыми сюжетами, а чтобы понять, чем отличается двойное совершенствование… Кхм… С разными партнерами. Во многом он интересовался этим из-за десятков, если не сотен неприятных, а подчас и жестоких ритуалов усиления ядра, при котором люди могли служить «печью» для энергии. Чаще всего, к сожалению, в роли несчастных жертв выступали девушки, но некоторые обряды почему-то требовали именно мужчин.       Именно поэтому он стащил из отдела запрещенной литературы пару сборников о запрещенном насильственном культивировании и читал их под видом благопристойных баллад о совершенствовании, используя для этого заранее приготовленную «ложную» обложку; и надо же и книге упасть так, чтобы открыться на странице с рисунками, и Ванцзи ее поднять таким образом, чтобы вот…       Гуй возьми! Такого стыда Лань Ин не чувствовал никогда. И книгу было жалко — «радовало» то, что это был не единственный ее экземпляр в Облачных Глубинах…       И, может быть, все и дальше бы шло по той же стезе — наверное, они бы в Вэй Чжанем общались, Лань Ин бы искал повод для встречи и для наказаний, Ванцзи после истории со сборником искал бы повод этих встреч избежать, а потом прошли бы осень, зима, весна, наступило бы лето, и второй молодой господин из Юньмэн Цзян отправился бы с братом назад, а Усянь бы остался один… Оно бы шло, если бы снова не случился Вэй Чжань в самое неудобное время и в самом неудобном месте.       Вэй Чжань, который не обвинил его ни в чем, застав за использованием темной энергии, который ходил с ним на эти треклятые ночные охоты, потому что Лань Ин шантажировал А-Хуаня и дядю обещанием сотворить что-нибудь ужасное и из ряда вон выходящее, если они не позволят ему уйти за пределы ордена вместе с Вэй Чжанем убивать мертвецов — так как с братом было нельзя, Лань Ин уже ранил Сиченя по неосторожности на одном из заданий, и этого всем хватило с головой.       Вэй Чжань, который послушно последовал за ним ночью, когда Усянь бессовестно забрался в чужую комнату через окно, и который так и не вернул верхнюю накидку — от этой мысли внутри что-то сладко поджималось, и Лань Ин с трудом заставлял себя сосредоточиться на чем-то другом.       Вэй Чжань, который согласился на его бредовую идею убежать как можно дальше из клана, пока есть шанс, который следовал за ним, куда бы Лань Ин не пошел, ведомый Инь, который стоял за его спиной, надежнее, чем самая крепкая и толстая стена.       Который ждал, беспокоился, смотрел пристально, слушал внимательно, заботился, терпел, помогал, не раз таскал его на себе, тратил на него последние травы, отдавал последнюю еду, мыл его в той пещере, заставляя внутренности сжиматься в муках, а сердце — биться быстрее от охватившего тело жара…       Вэй Чжань оказался первым человеком, который видел в нем, в Лань Усяне, его самого. Не Второго Нефрита ордена Гусу Лань, не сына падшей женщины, не непослушного ребенка, которого надо воспитать, держа в ежовых рукавицах, а просто… Лань Ина.       Ванцзи просто был тем, кто ничего от него не ждал, не требовал и не просил, оставаясь рядом день и ночь и даря все то, что люди не смогли дать Усяню за столько лет его жизни после смерти матери.       «Вы все равно расстанетесь, каждый пойдет своей дорогой, тебе не место рядом с ним, не после того, как ты разрушил его жизнь», — шептал злобный, обиженный голос, когда Усянь забирал проклятие Ванцзи себе, чтобы облегчить тому жизнь — тьма разрасталась по телу, вызывая онемение, бесчувственность и слабость мышц. Уж лучше Лань Ин потерпит сам, чем заставить Вэй Чжань страдать. А еще у А-Чжаня руки такие… Большие. Сухие. И теплые. Не хочется отпускать.       «Он уйдет, когда поймет, какой ты», — но Ванцзи тащил его на себе в бурю, когда они убегали из ордена Не, приходил к нему каждый день, когда они находились в доме Вэнь Цин, вывел его на прогулку по деревне и всегда оставался рядом, куда бы их не закинула судьба.       «А-Чжань никогда тебя не полюбит, зачем ты ему нужен, ему бы жениться на какой-нибудь красавице, и дело с концом», — чистая, выстиранная лента жжет руки хуже раскаленного железа. Ванцзи помнил правила Гусу Лань, поэтому не касался налобного украшения — и это аккуратное, тактичное отношение заставляет сердце зайтись в приступе сладкой неги и наслаждения. Хотелось вынуть ленту из тряпки, в которой Вэй Чжань держал ее, не смея коснуться, и молча повязать на чужое запястье. Все. Вот тебе признание, вот мои чувства, делай с ними, что хочешь.       «Он никогда тебя не выберет», — но вот Вэй Чжань целует его и в самые губы шепчет обещание, и Лань Ин верит ему больше, чем себе. Он верит каждому слову, которое звучит в комнате. Ванцзи выбрал его, именно его, не Юньмэн, не неизвестную красавицу и не путь бессмертного заклинателя в именитом ордене, нет. А-Чжань выбрал Лань Ина, и это — его главная награда за годы пустоты в ордене Гусу Лань.       Хотя Усянь вернулся в Облачных Глубинах — остался жить все в том же цзинши, есть все тот же пустой пропаренный рис, овощи, читать все те же книги, лечиться у все того же старейшины Ву — ему легче. Ему стало намного легче, и А-Хуань выглядел удовлетворенным, когда навестил незадолго до Праздника Весны Лань Ина в перерывах между делами — мол, ты выглядишь замечательно, А-Ин, и твое ядро все тверже, трещина — все меньше, это хороший знак.       Лань Ин, спустя год после суда в Башне Кои отправивший Ванцзи первую бабочку-вестницу в ответ, согласен с А-Хуанем как никогда. У него теперь уже в отдельном ящике хранится целых триста шестьдесят шесть писем, а полка в книжном шкафу уставлена какими-то сувенирами из разных провинций. У него есть Лань Суй, который заглядывает на досуге, у него есть Сюэ Ян, которого из цзинши выгнать так же тяжело, как самого Лань Ина когда-то из домика матери, у него есть дядя, сильно постаревший за этот год с небольшим, но ставший куда более терпимым к чужим выходкам — сам же нарушил правила, защищая племянника, что теперь рот разевать?       И у него есть Вэй Чжань, который пишет о том, что его, Лань Ина, талисманы, работают просто прекрасно — нечисть стекается в одно место, как мухи на варенье, и убить ее в таком случае не составит большого труда даже начинающим адептам; и энергия Инь с земли вытягивается в разы быстрее и легче, хотя работы предстоит еще много, да и сжигать эти талисманы правильным образом после обряда очищения — та еще морока; и компас зла тоже неплох, потому что с его помощью Ванцзи недавно нашел проклятое место, и…       Проходит еще один год с небольшим, прежде чем Вэнь Цин, все же оставившая фамилию ныне небольшого ордена Цишань Вэнь, управляемого более-менее пришедшим в себя Вэнь Сюем, твердо говорит: можно заклинать. Бесконечные часы иглоукалывания, медитаций, распития лекарств, практики правильных дыхательных техник и прочих процедур позади — Лань Сиченю наконец-то не нужно снова и снова делиться своей энергией в ущерб управлению делами, Вэнь Цин не нужно с самых южных границ ордена Не ехать сюда несколько дней, чтобы осмотреть больного и завершить все необходимые процедуры, дяде не нужно коршуном кружить вокруг лекарского домика, наблюдая за действиям целительницы, и поэтому Лань Ин чувствует себя… Прекрасно.       Никакой боли, никаких ограничений, ничего — только полностью очищенное от иньской энергии ядро, ровный ток Ци по меридианам и приятная усталость от утренней тренировки.       Пустоты нет — вместо нее жизнь наполнена радостью встреч с Лань Суем, который вот-вот должен вернуться из дипломатической поездки в Ланьлин Цзинь, недовольно-довольным ворчанием Сюэ Яна, который за эти два года вырос, наконец-то наел хоть немного детского жирка и стал куда спокойнее и вежливее, и приятным ожиданием нового письма, которое, конечно, уже ждет его в комнате.       Так и происходит. Конверт из дешевой бумаги лежит на подоконнике, и Лань Ин подхватывает его быстрее, чем послание уносит теплый весенний ветер.       На дворе — конец четвертого месяца. Уже давно отцвела розовым вишня и сошел с гор последний снег, уже зазеленели деревья на отвесных скалах и только-только собрались метать икру жирные карпы кои в прудах, а в руках — восемьсот сорок седьмое по счету письмо. Иногда Лань Ин думает о том, что они оба сошли с ума, что один, что второй — кто бы в здравом уме в погоне за исполнением обещания действительно написывал бы письма каждый день? Только А-Чжань. А кто собирал бы их одно за другим в специально вырезанных для этого ящичках, тщательно проставляя даты на конвертах и листах? Только А-Ин, конечно.       Вэй Чжань пишет о том, что собирается в Юньмэн. Больше двух лет с суда прошло, Цзянху полностью переменился, перестроился, и людям уже давно нет дела до того, кто был прав, а кто виноват в трагедии прошлых лет — сейчас вся Поднебесная замерла в ожидании брака между наследницей Юньмэн Цзян и единственным («Единственным!!!», — ругалась госпожа Цзинь, избивая нерадивого мужа веером, как утверждала молва) наследником Ланьлин Цзинь. Лань Ин прекрасно понимает, почему Ванцзи хочет вернуться сейчас, и собирается уже написать ответ, как вдруг в цзинши врывается без стука Сюэ Ян — красный, взмыленный и жутко радостный.       — Лань-гэгэ!       — Ты почему зашел без разреш…       — Лань-гэгэ, старший брат сказал, что возьмет нас с собой в Юньмэн! — и Сюэ Ян тяжелым тараном врезается в живот Лань Ина, счастливо лопоча: — Старший брат сказал, что у него есть дела в тех краях, и что Вэй-гэгэ тоже собирает в Пристань Лотоса, поэтому мы же поедем, да, поедем все вместе, я прав?!       — Да успокоишься ты или нет?! — Лань Ин с трудом отцепляет это чудище от себя и выдыхает: — Пока старший брат мне сам не скажет, никуда не поедем. Чего с занятий убежал? Живо назад!       — Так отменили же!       — Я тебе сейчас за вранье!..       Сюэ Ян, хохоча, выбегает из цзинши, а Лань Ин сжимает дверной косяк так, что тот начинает раскалываться под пальцами. Нет нужды даже догадок строить — ясен день, А-Хуань, до этого два года не разрешавший им видеться (чтобы не мешать процессу лечения и не вызывать лишних пересуд тем, что они принимают у себя в клане отступника Юньмэн Цзян, который похитил их младшего наследника) по-любому сговорился с А-Чжанем, потому что вот так вот неожиданно и удачно пересечься в Пристани Лотоса бродячему заклинателю и главе другого ордена столь же возможно, как корове из дрянного села — вознестись. Лань Ин ощущает что-то вроде угрызений совести, недовольства и безумной радости, когда отворачивается от двери, смотрит на конверт и с усмешкой понимает — гуй этому Ванцзи, а не ответ, потому что А-Чжань не скажет ведь ни за что, что сам подговорил Лань Сиченя привезти и А-Ина, и А-Яна к нему на родину, пока есть шанс. Пока можно обойти все эти запреты и не бояться молвы — встреча случайная, все было в рамках приличий, так что…       Лань Ину безумно приятно, потому что он понимает: брат согласился на эту встречу только из-за него самого, знает ведь, что они с Ванцзи не виделись больше двух лет. И хотя эти рассуждения могут звучать слишком уж неправдоподобно, однако Усянь слишком хорошо знает и А-Хуаня, и А-Чжаня. Лань Ин чувствует, как от любви к этому теперь уже молодому мужчине по фамилию Вэй ему хочется громко смеяться и ругаться одновременно — иногда кажется, что он не заслужил ни всех этих сувениров, ни почти восьмисот пятидесяти писем, ни такого огромного количества терпения, заботы и внимания с чужой стороны, и он клянется вернуть Ванцзи все это в десятикратном размере.       Он обещает себе это и понимает, что пополам переломится — но обещание сдержит, и…       — Я даже указ принес, чтобы ты мне поверил! — Сюэ Ян снова врывается без стука и вопит с самого порога на весь дом, размахивая какой-то бумажкой в руках. Лань Ин, которого прервали на самом важном месте размышлений, еле сдерживается, чтобы не выкинуть этого идиота куда-нибудь в ледяной источник, желательно, притопив при этом — для надежности. И как только у Лань Суя хватало терпения заботится не только о Сюэ Яне, но и о других малышах, когда его назначили младшим учителем при только что поступивших адептах? С ума же сойти можно.       И хотя Лань Ин недовольно ругается и наказывает Сюэ Яна за нарушение правил приличия и беготню туда-сюда — но несильно наказывает, он и сам достаточно горя хлебнул с этими ферулами и горохом под коленями — вещи они собирают тем же вечером, а уже утром отбывают в Пристань Лотоса.       Лань Усянь, все же пославший радостно-укоряющую бабочку-вестницу, мол, мы тоже двигаемся в сторону Юньмэн Цзян, надеется, что восемьсот сорок восьмое, сорок девятое, пятидесятое и все остальные письма не понадобятся — потому что спустя больше чем два года разлуки они наконец-то увидятся лицом к лицу, и никакие кисти и бумага будут им не нужны.       

***

      Дорога до Юньмэна была… Странной.       Ванцзи осторожно отдал деньги тетушке, что во все глаза смотрела на заклинателя и что-то беззвучно бормотала под нос, забрал свои пампушки и огляделся. Уже весна. Зима в этом году оказалась неожиданно ранней, уже в начале одиннадцатого месяца выпал снег, а потому сочная зелень била по глазам так, что хотелось прищуриться — будто смотришь на солнце. Ванцзи откусил небольшой кусочек и двинулся к выходу из города. Следующей его остановкой должна была стать уже Пристань Лотоса.       С суда прошло два года, три месяца и двадцать девять дней. Иногда ему казалось, что они с Лань Ином сходят с ума, раз настолько тщательно ведут подсчет времени, но в большей степени такая трепетность радовала Вэй Чжаня и вызывала умиление. За эти два года с небольшим многое поменялось: орден Вэнь не пал, и управление им перешло в руки Вэнь Сюя, потому что Вэнь Жохань был мертв, а младший сын ни на что не годился, потому что погряз в женщинах и каких-то посторонних делах: после скандального развода он почти сразу же взял себе в жены другую, что бросила его всего через полгода — уж как радовались этому сплетники, как приукрашивали второй неудавшийся брак и приписывали Вэнь Чао самые жуткие «цветочные» болезни! А Вэнь Сюй, чем разум и совершенствование были бесповоротно повреждены Инь, не сумел удержать в своих руках империю, построенную его отцом. Многие ордена, насильно присоединенные к Вэням, объявили о независимости, огромное количество адептов и мирных жителей погибло, пострадало или сбежало из-за распространения Инь на северных и южных границах ордена и в Безночном городе, и хотя мир так и не узнал правды о том, кто, как и зачем провел ритуал, Лань Сичень, с которым Ванцзи переписывался, объяснил: вероятно, и сами Облачные Глубины виноваты в этом тоже. Как лазутчик ордена Гусу Лань докладывал о событиях в столице, так кто-то из «своих» мог рассказывать Вэнь Жоханю и о силе Инь, продемонстрированную Лань Усянем. И от себя Лань Сичень добавил: вероятно, ритуал был проведен с ошибкой, потому что «первая рука» и «первый мертвец», находившиеся, по всей вероятности, в Безночном городе, располагались не в самом центре построения, а при обрядах такие неточности недопустимы. И может быть, их, ланьский барьер, который Ванцзи с Усянем обнаружили на одной из ночных охот, также создали с какими-то недоделками, вот его и прорвало первым.       Впрочем, все это — не более чем догадки. Вэни, чья вина в деле с ритуалом, была более-менее доказана и признана, потеряли многое. И хотя это не вернет жизни всем тем, кто погиб, но все-таки невинно пострадавшие были отомщены: Цишань лишился и территорий, и важных артефактов, и техник культивирования, и адептов, и своего влияния, потому что сейчас орден не приглашался ни на одно собрание и ни на один совет, а сколько денег было официально изъято императором для оказания помощи пострадавшим — астрономические суммы…       Город Хуан все еще очищался от Бездонного омута, и ходили слухи, что еще минимум год-два придется сушить дно озера под солнечным светом и с помощью техник, чтобы окончательно избавиться от монстра.       Земли ордена Юэян Чан оказались под защитой Ланей и императора. Именно адепты в белом ходили на пару со стражниками и служителями Императорской стражи и несколько месяцев разбирались с той грязью в виде коррупции, торговли людьми и сбыта одурманивающих веществ, которые процветали здесь, на восточных границах Цзянху, годами. Ванцзи тоже был там в это время, помогая селянам в окрестных деревнях, и когда он пришел в немного знакомый городок, то, честно говоря, немало удивился. Хотя глава ордена остался тем же, под давлением со стороны его политика сильно изменилась, и место стало выглядеть совершенно иначе. Ухоженно, красиво и без нищих, без беспризорников на улицах — им действительно помогли, Вэй Чжань знал это.       В одном из писем от Усяня Сюэ Ян приписал пару строчек о том, где находилось «их» детское кладбище. Ванцзи по его рассказам отыскал красивый склон с раскидистым деревом на вершине, где бугрились маленькие холмики с покосившимися крестами — около тридцати или чуть меньше. На каждую из могилок Вэй Чжань положил по небольшой игрушке и булочке. Сюэ Ян говорил, что среди тех, кто лежал здесь, не было никого старше одиннадцати лет.       Юноша, свидетельствовавший против главы ордена Чан, умер буквально через три месяца после сюда от «цветочной» болезни. Вэй Ванцзи не хотел знать, где люди откопали такие подробности, но несчастного было жаль.       Изменился и орден Не, получивший право контролировать все горы, часть из которых ранее принадлежала Вэням. Изменился и Ланьлин Цзинь, растерявший немало влияния и готовящийся сейчас к свадьбе павлина и А-Ли. Наверняка изменился и Гусу Лань, по которому Ванцзи скучал.       И только Юньмэн будто бы остался… Таким же.       Сердце щемило от видов родных мест, которые он не видел столько времени. До Пристани Лотоса Ванцзи шел пешком от Луяна, городка, где останавливался перекусить, хотя расстояние было большим. Шел медленно, будто стесняясь собственного присутствия здесь. Смотрел на листву, тихо шуршащую на ветру, на воду, покрытую зеленым ковром ряски и маленьких еще кувшинок, на светлое утреннее небо, потому что время даже не приближалось к полудню, слышал знакомый юньмэнский диалект, раскатистый, какой-то округлый, будто человек во рту вишню катал, и…       Наверное, только сейчас Вэй Чжань в полной мере пожалел, что так сюда и не вернулся. За эти два года, помогая простым людям и заклинателям во всех концах Цзянху, Ванцзи повидал многое. Он встретил десятки, если не сотни, людей, которые оставили след в его душе, столкнулся с немереным количеством нечисти, человеческий низменных поступков и тяжелых смертей. У него на руках умерла маленькая девочка, которую не успели спасти от отравления трупным ядом; он сам помогал хоронить и носить к печам для сжигания беженцев, что не дождались еды и лекарской помощи; он видел труп очаровательной молодой жены богатого господина, а точнее — что от него, расчлененного на части свекровью и мужем для принесения в жертву местному темному божку, осталось…       Он видел многое, и эти события перекрывали сожаления, тоску по дому и глухое одиночество. И стыд с болью, которые в первые месяцы после сюда не давали уснуть, потому что неловко было и перед дядей, и тетей, и большего всего — перед братом, который остался совершенно один, и…       О.       Цзян Чэн. Собственной персоной.       Время уже перевалило за полдень, когда Ванцзи все-таки дошел до Пристани Лотоса. На озерах не расстроишься, да — и все-таки резиденция Юньмэн Цзян, раскинувшая свои мостки и здания на десятках озер и островов, больших и малых, поражала величием. И на одной из таких пристаней сидел сейчас Цзян Чэн, сосредоточенно полирующий Саньду на той самой пристани, с которой они вдвоем частенько тайком уплывали на брошенной рыбаками лодке из-под надзора мадам Юй за фазанами в ближайший лес. От этих воспоминаний защемило в груди, а от вида брата — тем более. Домашнее ханьфу нараспашку, растрепанный пучок, какой-то усталый и задерганный вид и эти хмуро поджатые брови с еле-еле высунувшимся между губами кончиком языка…       Ванцзи вздохнул и собрался уже сделать шаг вперед, как увидел сестру. И замер. Цзян Чэн не изменился, как и Пристань Лотоса, разве что стал чуть выше. А А-Ли буквально… Расцвела. Она шла в прекрасном нежно-розовом ханьфу, смеясь над чем-то, и несла в руке небольшую корзинку со сластями, Ванцзи узнал эту посудину с первого взгляда. Цзян Чэн оторвался от полировки меча, пробормотал что-то с недовольным лицом и взял-таки угощение, а А-Ли, снова расхохотавшись, обернулась.       Вэй Чжань почувствовал, как сердце подскочило к самому горлу и, кажется, остановилось.       Цзян Яньли замерла, крупно вздрогнула и прижала руку ко рту. Корзинка со сластями выскользнула из ее рук и шлепнулась на отсыревшие доски пристани. Цзян Чэн с набитым ртом обернулся на звук, недоуменно огляделся и остолбенел.       — А… А-Чжань… — Яньли вытянула руки к нему навстречу и сделала пару нетвердых шагов. Ванцзи, спрыгнувший парой мгновений ранее с высокого берега прямо на пристань, сглотнул. — А-Чжань, ты!..       — Сестра… Сестра, я вернулся, я…       Он обнял ее так крепко, что она задушено крякнула, и почувствовал, как слезы хлынули из глаз сами собой и у него, и у нее — ткань ханьфу на плече намокла почти сразу. Прямо-таки настоящий соленый водопад — только и успел он подумать, прежде чем еще одна пара сильных рук вцепилась в них обоих, и раздался новый приглушенный всхлип.       Наконец-то.       Наконец-то он вернулся.       — А-а-а-Чжань… — сестра отстранилась, судорожно обхватила его лицо и повертела из стороны в сторону. — Почему так долго? Где ты был? Мы волновались, А-Чжань! Почему ты даже не писал нам, ты…       — Прости, — он снова ее обнял, всеми силами игнорируя боль в боку — Цзян Чэн, у которого глаза, конечно же, тоже теперь были на мокром месте, что есть мочи ткнул его навершием Саньду в низ живота, и спасибо, что хоть не лезвием. — Прости. Я не хотел, я…       — Какой же ты дурачок, А-Чжань, — сестра рассмеялась, но это звучало очень болезненно для Ванцзи, потому что ее смех мешался вместе со слезами. Вэй Чжань аккуратно вытер ее лицо вынутым из-за пазухи платком, но тут в дело вмешался Цзян Чэн:       — Отойди, сестра, дай-ка я ему харю набью!       — А-Чэн, перестань, ты что делаешь?! — А-Ли в ужасе попыталась их разнять, но не успела: Цзян Чэн ударил кулаком в подбородок, и мир перед глазами Ванцзи неприятно потемнел. Тяжело бьет, как и всегда.       — Что, даже сказать больше нечего, а?! «Прости»?! Да мы тут чуть не свихнулись, когда отец вернулся с собрания и заявил, что ты… Да как ты посмел вообще отказаться от Юньмэна, ты, шавка подзаборная?!       — А-Чэн!!! — А-Ли схватилась за голову, не зная, что и думать. И попыталась позвать на помощь.       Вэй Чжань только улыбнулся.       — Может, и шавка, но сил побить одну благородную псину у меня точно хватит, -и Ванцзи сам врезал голенью по чужому бедру, отчего Цзян Чэн тут же некрасиво согнулся на один бок, и схватил брата за грудки. Ваньин в долгу не остался — удар под дых вышел на славу.       Они били друг друга, что есть мочи, и А-Ли уже давно убежала, понимая, что никого вокруг нет, а сама она остановить двух одичавших здоровых мужиков не сможет. Болели ноги, отбитые бога, Суйбянь и Саньду давно уже валялись брошенными на досках пристани, и Ванцзи попытался сделать подсечку, зная, что от такого подлого приема увернуться невероятно сложно. Вот только Цзян Чэн решил поступить так же, они оба потеряли равновесие и упали в воду.       Всплеск озерной воды раздался одновременно с криком Яньли, что привела с собой четверку адептов, выглядевших столь же растерянными и перепуганными, как и их госпожа.       — А-айщ! — Ванцзи, сильно ударившийся спиной об дно при падении, зашипел. Все еще холодная вода стекала с них, в волосах запутались мелкие водоросли и ряска, и они выглядели очень жалко и нелепо.       — Так тебе и надо, идиот, — пробормотал Цзян Чэн и подтянулся на руках, чтобы забраться назад на пристань. У него получилось не с первой попытки из-за того, что у него, вероятно, сильно болел локоть — Вэй Чжань знал это, потому что сам туда целился. — Почему ты не возвращался? Почему не писал? Что, умер бы что ли, если бы оказал нам честь напомнить, где ты, тварь, есть?       — А-Чэн, хватит! — А-Ли стояла неподалеку, красная, расстроенная и с кучкой неловко толпящихся адептов за спиной. Цзян Чэн отослал их назад взмахом руки и со стоном бухнулся на пристань. — Что вы устроили, ну…       — Все… В порядке… — Ванцзи выбирался из воды еще дольше — на нем было больше одежды, да и Цзян Чэн развалился на краю так, что пришлось сначала обойти его, а уже потом выползать на сушу. — Не переживай, А-Ли. Мы больше не будем.       — Не будет он, как же, — буркнул Цзян Чэн. — И чего тогда приперся?       — Потом скажу, — если бы Ванцзи в лоб заявил «я пришел сюда только потому, что Лань Ин приезжает вместе с Лань Сиченем по моей же просьбе», его бы вышвырнули с Пристани Лотоса сразу же. Но и другие причины тоже имелись. — Я приехал к А-Ли. Не к тебе.       — Идиот ты, Вэй Ванцзи, — Цзян Чэн вздохнул и сел. На скуле у него наливался фиолетовым синяк, и Ванцзи подозревал, что у него самого появится такой же на подбородке, но быстро пройдет из-за воздействия светлой Ци. — Надеюсь, матушка удушит тебя Цзыдянем. Чтобы ты больше тут не появлялся и нас не бесил.       — Даже если удушит, обращусь злым духом и буду вредить вам всем.       А-Ли тихонечко взвыла, не зная, как остановить этих двоих, и Ванцзи весело хмыкнул, пока Цзян Чэн, трясясь от беззвучного смеха, неловко отводил взгляд.       Даже если Пристань Лотоса осталась прежней, его странно уверенный и чуть более спокойный брат и приосанившаяся, ставшая еще рассудительнее и нежнее сестра точно изменились. Вэй Чжань почувствовал, как сердце ноет от тоски и сожалений.       Наконец, когда с «приветствиями» было покончено и вернулась неловкость встречи, А-Ли решила взять все в свои руки. Она буквально затащила Вэй Чжаня в дом, заставила его искупаться, переодеться, закормила едой, которую успела торопливо состряпать, пока он отмывался от озерного ила и травы, и запретила Цзян Чэну входить. Сказала, мол, ты будущий глава, иди вот, докладывай матушке с отцом о госте, а я пока поговорю с А-Чжанем.       А-Чжань, бессовестно уминающий теплый острый суп из баранины, напрягся.       — А-Чжань, что все-таки случилось тогда? — сестра тяжело опустилась напротив него, усаживаясь на колени, и Вэй Чжань под ее пристальным взглядом с трудом проглотил лапшу, которая едва не встала ему поперек горла.       — А-Ли. Я… Рад вернуться.       — Я тоже рада видеть тебя, А-Чжань, но не увиливай от вопроса, — Ванцзи фыркнул, и А-Ли беспомощно улыбнулась. — Ты же знаешь позицию матушки, она редко рассказывает мне что-то о делах ордена, говоря, что женщины не должны впутываться в эту грязь.       — Мгм. Она не изменилась.       — Скажешь тоже, — хмыкнула А-Ли. И призналась: — Когда ты ушел из Облачных Глубин, Лань Сичень попросил меня о помощи. Сказал, что Цзян Чэн там едва ли не с ума сходит, и никто не может его успокоить. Тогда он… Рассказал мне обо всем. Стоит ли говорить, что я была в ужасе, А-Чжань?       — Мгм. Прости…       — Так почему же ты все-таки сбежал? Еще и взял с собой Второго Нефрита. Его-то для чего потянул? — надо же. Мадам Юй постаралась на славу, чтобы оградить единственную дочь от любых напастей и слухов.       — Нет, это он… Меня позвал, — короткий вздох. — Я ходил на ночные охоты вместе с ним, и на одной из них мы случайно заработали проклятую метку. Нам сказали, что снять ее нельзя, если хотим жить, нужно разрушить само проклятие. И… Вот.       — И вы решили поэтому сбежать? — сестра казалась действительно ошеломленной. Ванцзи почувствовал неловкость. Кивнул. А-Ли промолчала. — Но… Это же было так опасно, и ты, вы оба, вы…       — Ты знаешь про суд? — А-Ли нахмурилась и кивнула. — Тогда ты можешь знать, что нас оправдали. Все в порядке. Это было уже два года назад, не переживай.       — Ты стал говорить больше, — улыбнулась грустно сестра, и Ванцзи вернул ей эту улыбку.       — Мгм. Когда встречаешься со стольким количеством людей, невольно начинаешь открывать рот чаще. Давай я лучше расскажу про то, где был эти два года? — сестра все еще выглядела растерянной и немного недовольной, но Вэй Чжань правда не хотел вспоминать ни свой побег, ни то, чего они натерпелись. А тут еще и так кстати вернулся Цзян Чэн, одетый, как полагается, в фиолетовые официальные одежды, с аккуратным пучком на голове, и на этот раз А-Ли не стала его выгонять. Брат фыркнул что-то вроде: «Давай, давай, ты расскажи, я послушаю, где ты, тварь, шлялся вместо того, чтобы домой вернуться», а сестра раздраженно прикрикнула: «А-Чэн, успокойся уже!». Ванцзи, наблюдающий за их перепалкой, лишь слабо улыбнулся.       Они долго говорили, уже даже вечер наступил — а А-Ли, А-Чэн и А-Чжань все сидели в беседке, то и дело таская с тарелок остывшие закуски, запивая все чаем, для которого воду грели Ци то Вэй Чжань, то Цзян Чэн, и все говорили, говорили, говорили… Ванцзи не знал, что он чувствовал, точнее, знал, но не понимал до конца. Он был бесконечно рад видеть родных, слушать их голоса, ворчания, упреки и вскрики ужаса, если она принимался рассказывать о какой-то жути, с которой сталкивался раньше, но…       Вэй Чжань четко чувствовал, как между ним и А-Ли с А-Чэном выросла огромная, очень высокая стена, которую нельзя было разрушить. Вернулись тоска и сожаления, которые настигли его на пристани в самом начале встречи. За эти два года, что он пропадал неизвестно где, они прожили свою собственную жизнь, в которой Ванцзи не было — поэтому и сейчас для него не нашлось бы в ней места. А-Ли вот-вот уйдет в другой дом. Цзян Чэн, ставший чуть более спокойным и отстраненным, останется здесь и будет и дальше готовиться принять пост наследника Юньмэн Цзян. В каждом взгляде, в каждой недоговоренной фразе, в каждом неловком жесте брата и сестры звучали одни и те же вопросы: «Зачем ты ушел тогда? Почему не вернулся? Почему ничего не рассказывал? Почему не писал эти два года?».       Боялся — один ответ на все. Боялся, что умрет из-за проклятия, и решил довериться Лань Ину, который звал его с собой и убеждал, что им станет только хуже, если они ничего не сделают. Боялся, что по возращении не сможет даже и дня прожить в Пристани Лотоса без того, чтобы не чувствовать за собой вины. Боялся, что его послания выкинут, не прочитав, что не сможет подобрать нужных слов и не сможет отказаться, если на письма все-таки ответят и попросят вернуться.       А еще боялся встречи с дядей и тетей.       — Молодые господа, — в беседку так некстати вошла Юй Линь, одна из личных служанок тетушки. Если Мадам Юй метала молнии, то Юй Линь и Юй Минь умели одним только взглядом облить человека грязью и помоями с головы до ног — помнится, Не Хуайсан еще шутил, мол, по слухам в Мэшань Юй все такие. Вот и сейчас Юй Линь буквально сочилась недовольством, когда смотрела на них. — Вас зовут к столу.       — Уже? — Цзян Чэн нахмурился. Цзян Яньли встала и осторожно позвала Вэй Ванцзи за собой; Юй Линь не отреагировала. Значит, и «блудного сына» зовут тоже.       Пристань Лотоса действительно почти не изменилась, внутри той же обеденной залы все осталось прежним — разве что на левой стене висела каллиграфия да на столе стоял новый набор посуды, под нынешний сезон. А сам стол широкий стол, фиолетовые подушки из грубого материала, домашний алтарь в углу — все то же, что было раньше. И тишина почти такая же: неловкая, гнетущая, потому что Мадам Юй часто была не в духе, и во время общих трапез ее недовольство проявлялась чаще всего.       — Долго же ты домой возвращался, — вот и сейчас, стоило Вэй Чжаню зайти в зал, с долей язвительности в голосе протянула Мадам Юй «приветственную» фразу, и Ванцзи оставалось лишь покорно поклониться ей.       — А-Чжань, — дядя же, явно радовавшийся его возвращению, мягко улыбнулся и кивнул головой, мол. присаживайся. Ванцзи поклонился и ему тоже.       — Дядюшка. Тетушка.       — Рада, что ты все еще помнишь, кто мы такие, — Мадам Юй фыркнула. Вэй Чжань поднял на нее прямой взгляд, видя именно то, что ожидал увидеть: она нервничала. Крутила на пальце Цзыдянь, поджимала губы, прикрывала глаза, будто пытаясь отвлечься от происходящего, да и дядя выглядел не лучше. Брат с сестрой молча заняли свои места, и Ванцзи последовал их примеру. После короткой молитвы все приступили к еде.       Стоило лишь чуть-чуть откусить жареного острого тофу — и слезы сами на глаза навернулись. Не из-за остроты, а просто… От того, что соскучился. А-Ли уже угостила его супом и закусками, но это было не то. Создавалось ощущение, будто его тут, в обеденной зале, очень ждали — на столе стояли самые любимые его блюда, ну, или по крайней мере, самые главные деликатесы Пристани Лотоса, которые он обожал всей душой: корни лотоса, сладкие и в остром соусе, острое тофу и острая рыба, пряные жареные овощи, печенье в форме лотоса, которое почти рассыпалось в руке…       Ванцзи опустил взгляд, чтобы никто не видел, как в его глазах блеснули слезы. Как же он соскучился.       — Вэй Чжань, — наконец, Мадам Юй не выдержала. Она с громким хлопком положила палочки на стол и вперила в приемного сына хмурый взгляд. — Я бы хотела услышать твои объяснения насчет того, что ты устроил в Облачных Глубинах больше двух лет назад. И зачем сбежал гуй знает куда! Большего позора наша семья не знала!       — Дорогая, не надо…       — Молчи! — Мадам Юй шикнула не мужа и снова принялась нервно крутить Цзыдянь на пальце. — Ну? Молчать будет дядя Цзян, а ты чего язык проглотил?       — Вы слышали о суде? — Ванцзи задал свой вопрос и отправил в рот еще один кусочек рыбы. Глаза уже слезились в непривычки от такого количества острого, но он все ел и ел, понимая, что нигде не готовят так вкусно, как дома.       — Кто же о нем не слышал. Не помню, чтобы была глухой.       — Тогда вы все знаете, — просто парировал Ванцзи и аккуратно отложил пустую миску и палочки в сторону. Мадам Юй помрачнела.       — Что за поведение?! Ты исчез, тебя обвинили в жутких преступлениях, которые всколыхнули весь Цзянху, после суда тебя не было в ордене еще неизвестно сколько времени, а сейчас ты только и можешь сказать, что мы все знаем?! — Цзян Чэн раздраженно шикнул, дядя Цзян неловко попытался успокоить жену; впрочем, это было бесполезно. — Ну?       Ванцзи молча закатал рукав — специально не стал надевать наручи, понимая, что придется показывать метку. За два года она будто бы даже чуть ярче стала — красной линией бежала по руке, чуть-чуть пушась, но не причиняя никакого вреда или неудобства. А-Ли ахнула.       — На одной из ночных охот, организованный орденом Гусу Лань, я и Лань Усянь получили проклятие. Снять его было нельзя, — Ванцзи специально говорил холодно и спокойно, хотя у самого сердце билось, как сумасшедшее. — Поэтому мы отправились…       — А нельзя было обратиться за помощью ко взрослым?! Решили погеройствовать, и что в итоге? Десятки, сотни убитых, неизвестно какое количество территорий отравлено, и все из-за вас двоих, вы только хуже сделали!       — Но это лучше, чем если бы я стал одним из мертвецов в брошенном храме и пришел по ваши души спустя время, — хмыкнул Ванцзи и опрокинул в себя чашку с чаем, нервничая. Прошло немало времени, прежде чем они с Лань Ином соизволили спросить друг друга: а метка-то почему была? С нее ведь все началось, если так подумать. Лишь потом выяснилось, что к чему, и, честно говоря, лучше бы они этого не знали…        Как только проклятие находило свою жертву, то поражало плоть и ослабляло золотое ядро, и постепенно вся тьма, вся суть ритуала переходила из нечисти на конечность живого человека. Все до локтя сгнивало, наполнялось Инь, и было лишь вопросом времени, когда несчастный сошел бы с ума — даже отрубить руку бы не вышло, проклятие просто переползло бы на другую руку, на ногу, на голову, и все началось бы с нуля…       А потом, по словам Лань Ина, умирающий окончательно бы поддался проклятию, вернулся бы к храму, убил бы нескольких людей нужного ему возраста, притащил бы к себе и, воссоздав ритуальное построение, занял бы отведенное ему место в «Круговой поруке».       Вэй Чжань радовался, что они с Лань Ином такими мертвецами не стали и что узнал он такие жуткие подробности уже после того, как проклятие было снято.       — Что ты имеешь в виду? — Мадам Юй все не успокаивалась и продолжала спрашивать, прокручивая раз за разом Цзыдянь на пальце. Ванцзи, выпив еще чашку, объяснил. Передал почти все слова Лань Ина, как они есть, и рассказал про то, что случилось с его собственной рукой и что он чувствовал, когда нечисть проклинала его.       А-Ли была на грани обморока, дядя — в глубочайшем расстройстве, о чем свидетельствовали нахмуренные брови и потирающие переносицу дрожащие пальцы. Цзян Чэн перестал есть, а Мадам Юй, будто пожалев о учиненном допросе, откашлялась и принялась за еду.       Ужин был безнадежно испорчен.       Но все упорно продолжали делать вид, что происходящее — нормально, что ничего не случилось, не осталось никаких вопросов и аппетит ни у кого не пропал. Ванцзи же молча продолжал наедаться, понимая, что не ощущает ни грамма брезгливости.       Наконец, все кончилось, и Мадам Юй поднялась с места, спрашивая:       — И дальше что? Ты планируешь… — госпожа замялась, и дядя Цзян, большую часть ужина молчавший, пришел супруге на помощь:       — Ты останешься в Пристани Лотоса? — Ванцзи отложил палочки в сторону. Он чувствовал себя так, как будто еще чуть-чуть — и его разорвет. Но как же вкусно было…       — Да, я остался бы дня на три, если есть такая возможность.       — К нам приезжает делегация из Гусу Лань, — тут же сказала Мадам Юй. — Поэтому ты будешь сам по себе, Цзян Чэн останется помогать мне и отцу, а А-Ли… — будто бы о чем-то догадавшись, госпожа прищурилась и неодобрительно посмотрела на Вэй Ванцзи. Тот, игнорируя такой же ошарашенный взгляд со стороны брата, с невинным видом выпил чаю.       — Да, Второй Нефрит тоже прибудет, — подтвердил дядя и улыбнулся. Мадам Юй тут же встала с места и с самым недовольным видом вышла из зала, А-Чэн погрозил Ванцзи кулаком, а А-Ли тихо рассмеялась.       Вэй Чжань опустил взгляд. Да, его раскрыли — Лань Сичень, когда они договаривались о встрече, поставил всего одно условие, а именно место встречи — Пристань Лотоса. Их с будущим главой Гусу Лань общение давно уже перешло на какую-то добрую и почти дружескую ноту, поэтому Лань Сичень откровенно признался: ему все еще больно думать о том, что отречение Вэй Чжаня от ордена так и осталось нерешенным вопросом, и хотя все в Цзянху знали, что приемный сын Цзян Фэнмяня добровольно ступил на путь бродячего заклинательства, бросать отношения с семьей на произвол судьбы… Ванцзи, который получил письмо с таким содержанием два месяца тому назад, вздохнул и согласился — вечно бы убегать от родных он не смог. Поэтому пришлось собраться с мыслями, с силами и прийти сюда.       На самом деле… Разговор прошел не так плохо, как того боялся Вэй Чжань. От этого на сердце потеплело. И еще теплее стало, когда сестра его в его же собственную комнату и, смеясь, рассказала, что А-Чэн запретил что-то в ней переставлять, менять, отдавать ее кому-то другому и первое время даже ходил сюда убираться. Стыд, чувство вины и радость смешались в единое целое, и А-Ли, будто поняв его чувства — а она видела своих братьев насквозь, это точно — осталась рядом и долго-долго гладила его по волосам, что-то рассказывая, о чем-то спрашивая и ни в чем не упрекая.       Вэй Чжань на совсем краткое время почувствовал себя дома.       

***

      Приветствия, церемонии, какие-то пустые вежливые разговоры проходят мимо Лань Ина и крутящегося рядом Сюэ Яна — все равно они здесь просто для украшения, а делами будут заниматься старший брат и другие заклинатели. Вэй Ванцзи все нигде не видно, и Усянь против воли начинает нервничать, пока, наконец, не замечает Цзян Ваньина, идущего прямо к ним. После пары фраз и кивков наследник Юньмэн Цзян просит следовать за ним: они идут по деревянным мосткам, разглядывают невероятно нежные и теплые виды великолепного Юньмэна, Сюэ Ян пугается, когда здоровенная рыбина выпрыгивает из воды, и его восклицания смешат даже Цзян Чэна. Наконец, их путь оканчивается.       А-Чжань сидит в беседке и о чем-то говорит с Пурпурной Паучихой, которая выглядит сосредоточенной и удивленной. Цзян Чэн громко откашливается.       Ванцзи оборачивается.       — Ну давай, бывший герой Юньмэна, встречай гостей, — хмыкает Мадам Юй, церемонно кланяется в приветствии и уходит; Цзян Чэн исчезает в след за ней. И стоит им отойти за угол, как Лань Ин с разбегу бросается на Вэй Чжаня и начинает громко, счастливо хохотать.       — Убьешь же, — беззлобно ворчит Ванцзи и крепко его обнимает — нет, Лань Ин в любом случае сильнее, просто так годы тренировок из ланьцев не выбить, но все-таки хватка на талии уже не та, что два года назад. Она плотнее, осторожнее, и от вида чуть возмужавшего лица, отросших ниже поясницы волосы и внимательных золотых глаз заходится сердце. — Здравствуй.       — Я вернулся. Видишь? Я обещал. Даже если прошло чуть больше двух лет… — Лань Ин вспыхивает, когда его аккуратно целуют в губы и отстраняются. — Э-это…       — Ты вернулся, да, — но их счастливое воссоединение прерывают рвотные звуки — Сюэ Ян стоит с ужасно кислым лицом и смотрит так, как будто его правда вырвет. Поняв, что на него обратили внимание, Чэнмэй с самым честным лицом повторят характерный жест телом и кривится сильнее.       — Ты!..       — Ростом ты, может, и вырос, но головой точно нет, — фырчит Вэй Ванцзи и подтягивает мальчишку к себе. Они не виделись уже долгое время, потому что даже после суда им не удалось пересечься, и смотреть на похорошевшего, румяненького Сюэ Яна, одетого в чистые клановые одежды, странно. Все тот же острый взгляд, скрещенные на груди руки, полная угрозы поза — и все равно видно, что их маленький друг сильно вырос. Смущенный встречей, Чэнмэй бормочет что-то под нос и затихает, устраиваясь рядом. Ванцзи аккуратно его обнимает и тот, хоть и вздыхает тяжело, но вырываться не вырывается.       — Давно ты тут? — Лань Ин спрашивает и незаметно, по-тихому грозит мелкому кулаком, а тот, будто бы бросая вызов, жмется к Вэй Ванцзи сильнее; Усянь даже думать боится о том, где этот маленький дьявол научился так себя вести. А-Чжань, увидев их перепалку, улыбается, ласково берет руку Усяня в свою и сжимает, и Лань Ин чувствует себя самым счастливым человеком на планете.       Ему хочется осмотреть Ванцзи со всех сторон, потому что его любимый действительно изменился за эти два года, но присутствие ребенка и некая неловкость после разлуки мешают.       — Всего пару дней. А вы? Дорогая была хорошей?       — Ага. Так непривычно слышать от тебя полные фразы, я думал, ты только в письмах так выражаться начал, а ты и вслух… Так говоришь… — признается Лань Ин и краснеет. Ванцзи хмыкает.       — Я волнуюсь, поэтому говорю так. В обычное время разговариваю меньше. Как в прошлом. Хотите погулять по окрестностям? — Сюэ Ян, услышав это, подскакивает на месте:       — Хотим! Я ж не зря столько времени мерз в воздухе на мече, ну нет, давайте, все, мы идем гулять!       — Уймись. Отправлю тебя сейчас назад к Лань Сую, и мы уйдем без тебя.       — Лань Суй тоже тут? — Ванцзи удивленно приподнимает бровь. Усянь, пытающийся взять его за руку чуть удобнее для себя, утвердительно мычит:       — М-м-м. Он только этой зимой ушел из учителей с разрешения старших, потому что очень устал возиться с малышами, и сейчас пока Лань Сичень взял его под свое крыло. Правда, летом Лань Суй может вернуться назад, как раз когда будет свежий набор молодняка. Ну что, давай, веди нас, куда хотел!       — Не, я передумал. — кривится вдруг Сюэ Ян, не отрывающий взгляда от их сцепленных рук; щеки у него красные, как острый суп с перцем, и выглядит он так неловко и мило, что его хочется погладить и утешить. — Я к Лань Сую пойду. Мы с ним сами потом погуляем.       Сюэ Ян вприпрыжку убегает, а Лань Ин поясняет:       — Он тебя стесняется. Я и Лань Суй были рядом все эти два года, а про тебя он помнил только благодаря моим письмам и тому, что спасли его вместе. А еще, я так думаю, он пока просто не смог принять нас, — Лань Ин слабо улыбается и кладет голову на чужое плечо. Оказывается, он ниже А-Чжаня, гораздо ниже, чем пару лет назад, но это никого не смущает. Стоять удобно, и шевелиться совсем не хочется. — Помнишь, что он про других беспризорников рассказывал? Думается мне, он все еще страшится отношений между мужчинами, потому что вспоминает про друзей.       — Мгм. Твой дядя вообще в обморок упадет, когда узнает. Ему похуже Сюэ Яна будет, — снова легкий поцелуй в висок, и Лань Ин довольно жмурится, чувствуя, как его тянут куда-то за руку. — А почему Лань Суй… Ну…       — А, ты про помощь и то, что он со мной так охотно общаться? — Лань Ин хмыкает. — Он, оказывается, с детства меня помнил, еще тогда хотел подружиться, как следует, но нас с А-Хуанем забрали на обучение раньше. Вот и… Не упустил свой шанс, так сказать.       Ванцзи тихо смеется.       Они уходят все дальше и дальше, и вот уже кончается даже сами деревянные мостики как таковые, и начинается редкий лес на небольшом острове, со всех сторон окруженного озерами. Вокруг — никого, они медленно слоняются без дела долгое время, просто наслаждаясь тем, что погода замечательная, им никуда не надо, их никто не ищет, и они сейчас сами по себе.       Лань Ин думает, что Чэнмэй ушел, потому что предвидел что-то такое — про их отношения он узнал еще очень давно, Усянь сам ему рассказал, когда читал очередное письмо, и, хотя Сюэ Ян не понял, как так вышло, однако возмущаться или сильно удивлять не стал. Лишь брякнул что-то в духе: «Ну, вы друг другу подходите» и продолжил пялиться в чужое письмо, вряд ли понимаю даже половину написанного — слишком много имен и тяжелых иероглифов.       — На сколько вы тут останетесь? — Вэй Чжань после некоторых плутаний и путаниц все-таки приводит его к небольшому рыбацкому домику, который уже давно заброшен за ненадобностью. Они усаживаются в рассохшейся от старости лодке на берегу, достают сладости, заранее приготовленные Вэй Чжанем, и остаются нежиться на весеннем солнце. В Юньмэне ощутимо теплее, если сравнивать с Облачными Глубинами. Вэй Чжань что-то плетет в его волосах, но Лань Ин даже не пытается увидеть или расспросить, что. Ему просто хорошо вот так лежать на любимом мужчине и наслаждаться касаниями.       — Еще два дня. — Усянь, жующий всунутую ему в руки локву (чертовски сладкая!), давится и начинает кашлять. — А… Кх… А ты?       — Куда хочешь сходить? — А-Чжань отпустил его волосы и достал платок, которым принялся вытирать руки Лань Ина — они были липкими и сладкими, как и подбородок, но вставать для того, чтобы вымыть их в речной воде, было слишком лень.       — Не знаю? Это не я жил в Юньмэн Цзян, а ты. У вас тут есть интересные места?       — Есть. Озерный город Шуй Гу, храмы на во… Мх! — Ванцзи не успел даже среагировать — Лань Ин одним движением схватил его за шею и притянул к себе, аккуратно касаясь своими губами чужих. Целоваться в такой позе было неудобно, но А-Чжань подтянул его повыше, разворачивая и упорно игнорируя его, Лань Ина, довольный смех. Поцелуй вышел липким и сладким, но он определенно того стоил — хотя бы ради красных, как локва, ушей Вэй Чжаня. — Негодник.       — Между прочим, у тебя на лице было написано, что ты не против.       — Я против.       — Ой ли? — Лань Ин вновь быстро чмокнул чужие губы и рассмеялся. А потом просто привалился на чужое плечо, как недавно в беседке, и прикрыл глаза. — А-Чжань.       — Мгм? — сильные пальцы снова зарылись в его волосы. Как же хо-ро-шо.       — Мое ядро восстановилось. Вэнь Цин приезжала буквально два дня назад, долго что-то делала, долго меня осматривала, спорила с нашими лекарями, а потом сказала, что все в порядке. Оно восстановилось полностью.       — Восстановилось? — пальцы в волосах замерли, а затем быстро спустились вниз и обхватили его запястье. Лань Ин слабо улыбнулся. Он всем телом чувствовал, как напрягся А-Чжань и как постепенно начал расслабляться, явно признавая правоту именитой лекарки. — О, Небеса…       — Да. Только от Инь я все равно отказаться не смогу, — Лань Усянь, догадывающийся, что Ванцзи уже узнал обо всем от А-Хуаня, поднял на любимого взгляд и выпустил совсем слабую волну темной Ци, отчего Вэй Чжань осуждающе покачал головой. — Сейчас мне не нужна Инь, чтобы поддерживать баланс, но я могу использовать ее без опасения, мое ядро она не повредит.       — Обойдешься, — Вэй Чжань поцеловал его в лоб и спустя пару мгновений добавил: — Твои глаза, когда ты используешь Инь, очень красивые. Ты знал?       — Что? — по всему телу тут же прошла волна слабости, а лицо начало припекать. Вот кто самый настоящий негодник, такими словами разбрасывается!..       — Красивые. Как кровь. Яркая и алая.       — Вот как? — Лань Ин смущенно улыбнулся. — Твои похожи на золото. Особенно на свету солнца, — Вэй Чжань усмехнулся ему в макушку. Усянь подозревал, что уши у того сейчас красные, прям как пресловутая кровь. — И сам ты красивый.       — Мгм…       — Лань Сичень… И старейшины тоже, мне разрешили уйти. С условием, что я вернусь и буду возвращаться, а не пропаду на неизвестное количество времени неизвестно где, — Лань Ин вздохнул. — Вообще были те, кто выражал резкое неодобрение, но на самом деле я думаю, что меня просто списали со счетов. Лань Сичень отлично справляется с делами ордена, ему уже даже невесту подыскивают, а я что раньше, что сейчас не приношу ничего, кроме головной боли.       — А талисманы? — не так давно на общей охоте с Цинхэ Не ланьцы использовали флаги призыва духов, к чьей помощи Ванцзи не раз прибегал в своем путешествии, и пошел слух о том, что новая техника борьбы с нечистью вот-вот должна распространиться по Цзянху.       — С этим и без меня разберутся. Ну что, Вэй Ванцзи, сдержишь свое обещание, заберешь меня из Облачных Глубин? — Лань Ин рассмеялся под теплым взглядом А-Чжаня и охотно позволил увлечь себя в новый поцелуй. — Подожди, я…       — Открой, — вдруг протянул небольшую деревянную шкатулку Вэй Чжань — неизвестно, когда и откуда он ее вынул. Лань Ин удивленно замер.       — Подарок? Интересно… — Усянь осторожно сдвинул крышку в сторону — А-Чжань сказал, что именно так все и работает — и застыл, едва только разглядел, что внутри.       Колокольчик духа. Тот самый, который сам Лань Ин столько времени носил где-то в Цянькуне, прежде чем оставить его в сторожевой башне, но только заклинаний на нем выбито больше и подвесок две: белая и пурпурная.       — А-Чжань, это…       — Дядя вернул мне его еще в день суда, — Ванцзи аккуратно положил голову на чужое плечо и чуть гнусаво продолжил: — Я долго думал, какой тебе сделать подарок, такой, чтобы… — пауза. — Чтобы доказать свои… Намерения.       — И какие же у тебя намерения? — дрожащим, но смеющимся голосом спрашивает Лань Усянь, оглушенный таким поворотом событий, а сам тем временем живо нащупывает свой подарок за пазухой. Ванцзи только мгмыкает и страшно краснеет ушами. Лань Ин чувствует, что от такой картины у него вот-вот остановится сердце — слишком счастлив. — Зато мои намерения вполне очевидны, знаешь?       И он аккуратно, почти нежно повязывает А-Чжаню на голову ленту Гусу Лань — настоящую ленту, а не просто какое-то простенькое налобное украшение, которое носит сегодня сам. Брат, еще с утра заметивший изменения, ничего не сказал, только ободряюще улыбнулся.       А Ванцзи выглядит таким… Удивленным. Ошарашенным. Лань Ин тоже краснеет, смеется и бросается обнимать человека, который предназначен ему самими небесами. А-Чжань что-то шепчет и несильно кусает его в шею, и А-Ин смеется лишь громче, чувствуя, что пустоты нет. Нет ни болезненного прошлого, ни трех тысяч правил, ни презрительных взглядов, ничего.       Есть только полные любви золотистые глаза напротив и кровь, которая почти кипит от силы чужих и собственных чувств.       Кровь и золото.