Спичечный коробок

Джереми Тисдейл переехал в Висконсин в конце сентября. Он только что покинул кабинет заведующего и теперь беседовал с ним в коридоре, набросив светлое осеннее пальто на сгиб локтя. Рокси и Оливия видели только его спину. - Ва-а-ау, – сказала Рокси. Потом обернулась к Оливии, скорчила рожицу и одними губами повторила: «вау!». Дальше она что-то прошептала. Оливия прочла по губам: «какая задница!». Сказать это вслух Рокси не рискнула. Они подошли достаточно близко, чтобы Джереми Тисдейл мог их услышать. Задница у парня и впрямь была что надо. А когда он оглянулся, усмехнулся уголком алого, манкого рта, сердце Оливии пустилось вскачь. Нет! – твердо сказала она себе, – Нет! Никаких интрижек на работе! В прошлый раз, с тем фармацевтом, это не слишком хорошо закончилось. Ей до сих пор приходилось отводить глаза, проскальзывая мимо аптечного «аквариума» в отдел медстатистики. Но сердцу не прикажешь! А телу, изнывающему от долгого, о-о-о-очень долгого отсутствия хоть какого-то подобия личной жизни, – тем более. Джереми Тисдейл – новый хирург, чьего прибытия в госпитале Святого Бернарда ожидали, как национального праздника, – был чертовски горяч. Рокси не преувеличивала: его задница, обтянутая строгими светло-серыми штанами, была просто «вау». Навскидку, обхват его талии едва дотягивал до тридцати дюймов. В груди было минимум сорок пять. Широченные плечи, мускулистые бедра… Оливия многое бы отдала, чтобы посмотреть, как этот парень потеет в качалке. Лицо его было чуть менее примечательным, чем фигура. Но Оливия давно избавилась от завышенных требований к потенциальным ухажёрам. Джереми не был смазлив, но был достаточно красив, чтобы не стесняться перед подругами и выкладывать фото с ним в Инстаграм. Правая бровь разделена полоской светлой, гладкой кожи. Бытовое происшествие? А может, след от бутылочной «розочки»? Боевой шрам, полученный во время драки в баре? Определенно, второе звучало романтичнее. Оливия решила думать именно так. Крупный нос, прямые линии скул, губы – полные и алые… Яркий росчерк на смуглом лице. Щеки и подбородок выскоблены, но даже сейчас кажутся сизыми, словно их выбрили не до конца. Мужчинам с таким жестким и темным волосом проще отпустить бороду, чем воевать с мгновенно отрастающей щетиной. Но главное – святой боже, КАК Джереми Тисдейл умел улыбаться! Он только бросил на Оливию взгляд, только дрогнул уголком рта, обозначив усмешку, а что-то внутри нее затрепетало. Когда парень с такой задницей (и золотыми руками – напомнила себе Оливия, – у блестящего хирурга просто обязаны быть чуткие, нежные, аккуратные руки!) так красиво улыбается, хочется написать ему свой номер прямо на ладони. Какое клише. - Привет новичкам, – сказала Оливия, приблизившись. Разговор с мистером Бэнксом завершился. Теперь Джереми можно было безбоязненно «украсть» у заведующего. – Как погода в Нью-Йорке? - Чуть похуже, чем в Висконсине, – ответил Джереми. Его голос был низким и таким же восхитительно карамельным, как цвет его кожи. – Похоже, я сделал правильный выбор, переехав сюда. Молодой, перспективный, оперирующий онкоуролог, который по доброй воле переехал из Нью-Йорка в Висконсин? Звучит подозрительно. Но Оливии было не до того. Ее вниманием завладела Рокси, подперев красавчика-хирурга пышной грудью. - Пополнение в хирургии? - Онкохирургии. С кем имею честь?.. - О, зови меня Рокси. - И вы из… - … травматологии. Ну, знаешь, ты сам разрезаешь своих пациентов, а ко мне они приезжают уже разделанными. Глаза у Рокси совершенно бесстыжие. Она не была голодной – Оливия точно знала, что месяц назад она завела себе фантастического трахаля. Но то ли трахаль был не таким фантастическим, как в ее рассказах… то ли новенького хирурга решили забить, как трофейного марала. Рога на стену, шкуру на пол. Зарубку – на деревянный карандаш, которым Рокси рисовала себе новые шикарные брови взамен выщипанных. - А вы? – спросил Джереми Тисдейл, чуть повернув голову. Когда он улыбался шире, была видна щербинка между передними резцами. Но даже это не умаляло его обаяния. - Оливия, – сказала она, подавая руку. Джереми не стал расшаркиваться и устраивать целование дамских пальчиков. Пожал её ладонь – бережно, едва обозначив силу руки. – Информационно-аналитический отдел медицинской статистики. - Ого, - хмыкнул Джереми. – Девушка, которая может не только сказать мне, что я неправ, но и доказать это при помощи индуктивной статистики, таблиц сопряженности и критериев Фишера? Оливия посмотрела ему в глаза. Там было влажное золото, густое, медовое. Ну уж нет, – решила она. Этот марал Рокси не достанется! Но стоило ей открыть рот, чтобы ответить что-то остроумное (интересно, что?), как её опередили. - Конечно, может, – фыркнула Рокси. – Если решит, что хочет потратить на тебя столько времени, красавчик. Рокси была… Оливия замялась. «Пробивная». Вот. Это правильное слово. Здоровенная девица с широкими плечами и бедрами. С руками гребца, утонченностью танка и непрошибаемостью бетонной стены. С короткой стрижкой, которая могла показаться лесбийской… если бы не то сладострастие, с которым Рокси бросалась в объятия мужчин. Возможно, Рокси могла бы поднять Джереми Тисдейла, перекинув его через плечо, как взаправдашнюю тушу марала. Оливия ни секунды в этом не сомневалась. Но это не делало Рокси менее опасной; сексуальность била из нее ключом, неприкрытая, грубая, яростная. Цыпочка не для всех. Только для самых смелых. Но – и это бросалось в глаза, – в этот раз животный магнетизм Рокси не сработал. Джереми Тисдейл смотрел не на нее. - Обычно люди считают, что я стою потраченного времени, – сказал он. И указал взглядом в сторону мистера Бэнкса. Заведующий навис над регистрационной стойкой, разве что голову под нее не засунув. Возможно, пытался дотянуться до телефонной трубки. – Ваш босс сражался за меня, как лев. А теперь мне нужно сразиться в бог знает каком поединке, чтобы выбить себе приличное жилье. Что за дьявольщина в Висконсине с недвижимостью? Смотрю варианты уже неделю, и никак не… Оливия засмеялась. От дурацкого облегчения и – самую капельку! – торжества. Пока Рокси предлагала красавчику-хирургу себя, у Оливии был товар получше. - Из кондоминиума, в котором я арендую квартиру, – сказала она, – съезжает милая престарелая пара. У них чудесные апартаменты. Оливия сунула пальцы в сумочку и пошарила там, отыскивая ручку. Достала, взяла Джереми Тисдейла за крепкое смуглое запястье, перевернула его… и сделала то, чего клялась не делать еще пару минут назад. Святой боже, это так стыдно и глупо! Так клишировано! Так… - Вот мой номер. Позвоните вечером, свяжу вас с домовладелицей, – она улыбнулась. – Вдруг этот вариант будет интересней остальных? - Ах ты хитрюга, – проворчала Рокси, подперев кулаком крутое бедро. – Что, утром под чашечку кофе хочешь любоваться тем, как полуголый красавчик делает во дворе зарядку, а не тем, как восьмидесятилетняя старушенция развешивает свои панталоны? Джереми Тисдейл не засмеялся. Он подобрался, как горная пума перед прыжком: взгляд стал сосредоточенным, тяжелым. Оливия не поняла, почему. - Там есть двор? – спросил он. - Да, – ответила Оливия, пряча шариковую ручку обратно в сумку. Она уже чувствовала, как стыдно ей будет вечером. Зачем она навязывается? Откуда ей знать, какие апартаменты искал Джереми, и почему забраковал другие варианты? – Два этажа, выход в собственный внутренний дворик. Соседи не буйные, без детей, и… Джереми расцвел лицом. Разгладились складки на его лбу, просияла улыбка. Определенно, щербинка между зубами его совсем не портила. - Десмонд будет в восторге, – сказал Джереми. – Ему полезен свежий воздух. Рокси скривилась. Ничего, – успокоила себя Оливия. Такой мужик и с детьми не теряет своей привлекательности. Молодой, внимательный, заботливый папочка. Пожалуй, это даже мило! - О, – сказала Оливия. – Десмонд – это ваш… - Это мой муж. Джереми Тисдейл, перспективный онкохирург из Нью-Йорка, сдвинул с запястья свое осеннее пальто. Из-под лацкана показалось матовое, красного золота обручальное кольцо. - Кстати, – сказал он. – Думаю, вам будет гораздо удобнее звать меня «Реми».

* * *

Раньше Оливия не посещала вечеринки в честь новых жильцов. Но этих жильцов она сама сюда притащила. Отказать было бы невежливо. - О-о-о, девушка из медстатистики! – воскликнул Реми, притворяясь, что забыл ее имя. Потом засмеялся, подался навстречу и прижался губами к ее щеке. Сегодня Оливия выбрала обувь с каблуком. Ему не пришлось наклоняться. – Моя спасительница. - Думаю, само провидение освободило эту квартиру, – сказала Оливия. Улыбнулась одними глазами, держась подчеркнуто вежливо, без намека на флирт. – Для вас с Десмондом. Быть может, хоть сегодня я с ним познакомлюсь? Вопрос был пикантнее, чем могло показаться на первый взгляд. Реми и его супруг въехали в кондоминиум неделю назад. Но как Оливия ни напрашивалась в гости, как ни приглядывалась к зашторенным окнам и пустующему дворику – повидать загадочного Десмонда Тисдейла так и не удалось. «Дейзи плохо себя чувствует, прошу нас извинить», – говорил Реми. «Дейзи повредил щиколотку, ему показан постельный режим», – вздыхал Реми. «Возникли непредвиденные обстоятельства. Эту ночь мы проведем в больнице», – предупреждал Реми. В какой больнице он бы ни провел ту ночь, это точно был не госпиталь Святого Бернарда. В семь утра Реми появился на работе, бесконечно опрятный и улыбчивый, в белоснежной рубашке, песочном костюме и жилете с кармашком для нагрудных часов. Оливия спросила, как себя чувствует Десмонд. Реми ответил, что вполне приемлемо. Заведующий был от него в экстазе. Медсестры пунцовели, хихикали и перешептывались при одном его появлении, да так увлеченно, что приходилось их одергивать. Джереми Тисдейл был весь на виду – со своим простым, открытым лицом и золотыми глазами. С подбритым затылком, таким же сизым, как подбородок и щеки. С широченными плечами, которыми он, казалось, раздвигал пространство, и вестибюль госпиталя становился выше и светлее, стоило Реми переступить порог. А вот его супруг был вещью в себе. Единственное, что поняла Оливия – он был слаб здоровьем и не любил покидать квартиру. Источники информации, доступные Оливии по роду службы, чуть приоткрыли завесу. До замужества Десмонд О’Донахью был столь же перспективной медицинской единицей, как и его супруг. Блестящее образование. Научные публикации. Обширная практика. Серьезное направление: онкохирургия со специализацией в кардиологию. Что случилось дальше – источники умалчивали. Похоже, спустя пару лет брака Десмонд отправился в домохозяйки. Перестал оперировать. Продолжил писать научные работы в соавторстве с Реми, но больше не презентовал их на конференциях и симпозиумах. Оливия пролистала пару докладов. «Метастатическое поражение сердца при распространенном раке предстательной железы: клинический случай». «Динамика выживаемости при вторичных метастатических опухолях перикарда на популяционном уровне с учетом места проживания». «Облегчение состояния при поздних осложнениях цистпростатэктомии у пациентов с урогенитальной рабдомиосаркомой»… На все это богатство – ни одной совместной презентации. Зал каждый раз рукоплескал Джереми Тисдейлу, словно его соавтора не существовало в природе. Пару раз Десмонда видели (и даже фотографировали) в первых рядах, но на сцену он не поднимался. - Признайся, прибрал к рукам умного муженька, и теперь присваиваешь себе его лавры? – шутливо грозила пальцем Рокси. – Какой коварный! Джереми Тисдейл смеялся. Всё это было странно. Начинало казаться, что никакого Десмонда Тисдейла не существует в природе. Что он умер тогда, спустя пару лет брака, и исчез с радаров. А может, – подумала Оливия, – именно так с радаров исчезают те девчонки и парни, которых терроризируют ревностью их вторые половинки? Неужели Джереми Тисдейл из таких? Неужели он так боится, что мужа уведут, что не пускает его на работу, не пускает на сцену, не пускает даже на вечеринку в их собственном доме? Никуда, где тот может пообщаться с людьми?.. И тут – словно сама судьба решила опровергнуть ее глупые домыслы. Распахнулась дверь дальней комнаты, и в гостиной появился Десмонд Тисдейл. - Дейзи! – воскликнул Реми. Метнулся к нему, приобняв за талию, второй рукой скользнув по бледной, воскового цвета щеке. – Как ты? Оливия испытала укол странного, беспричинного раздражения. Что могло случиться с Десмондом в его собственном доме? А в его собственной комнате? Что это за сюсюканье? Ради чего… - Ох, Дейзи, – Реми отвел руку и отступил на шаг. Нахмурил кустистые брови, чуть заметно качнув головой. – Мой цветочек… Даже в том, как он упрощал благородное, звучное имя супруга до скромной daisy – маргаритки, – Оливии мерещилось нечто отталкивающее. Она вздрогнула и внутренне себя обругала. Тебя раздражает нежность мужчины к мужчине? – подумала она. Быть может, сюсюканье? Или умильные прозвища, которыми награждают друг друга любящие люди? Боже, Оливия! Это что, гомофобия? Как стыдно! Или ревность?.. Ещё хуже! С какой стати ты ревнуешь Джереми Тисдейла к его законной половинке?! Он имеет полное право сюсюкать… ох, нет… быть нежным ровно настолько, насколько считает уместным. И тебя не должно это раздражать! В эту секунду Реми отступил на шаг, и Оливия поняла, по какому поводу он сокрушался. У Десмонда было вытянутое, интеллигентное, и при этом крайне изможденное лицо. Его нос, длинный и костистый, нависал над губами. Скулы выпирали так сильно, словно на его лице не осталось мышц и кожа обтягивала голые кости. Оливия изучала его долю секунды, а по ощущениям так целую вечность. Скакала от черты к черте, вбирая каждую – словно хватала с большого блюда тарталетку за тарталеткой, не чувствуя вкуса, давясь, пытаясь утолить странный, безудержный голод. Крупная родинка у левого уголка рта. Белый бездумный лоб без единой складки. Лохматая челка – смешная, вразлет… Десмонду давно следовало подстричься. Его шевелюра торчала во все стороны, топорщилась на затылке и рядом с ушами. Но главное – правый уголок его рта был разбит. Алебастрово-белая кожа расцветилась синим и алым. Синяк был крупный, безобразный… крамольное пятно краски на чистом холсте. Оливия ахнула. - Все в порядке, – сказал Десмонд, посмотрев ей в глаза. И улыбнулся. Голос его был сиплым, словно Оливия стала первой, с кем он заговорил за шесть лет брака. – Просто ушибся. Я такой неловкий… Прошу меня извинить. Так они познакомились.

* * *

- Неужели взрослый человек может калечиться так часто? – спросила Оливия, коротая с Рокси обеденный перерыв и прихлебывая из бумажного стаканчика свой макиато. Рокси не знала. Недавно ее любовник вывихнул плечо во время бурного секса… но это была не случайность. Скорее, незнание техники безопасности и неспособность трезво оценить свои силы. Сама Оливия не так давно ошпарила кисть, попытавшись удержать турку с кофе той же рукой, которой уже держала перечницу. Очевидно, неприятности случаются. Но с Десмондом Тисдейлом они случались слишком часто. - Думаешь, это Реми его ударил? - О… – протянула Оливия. Потом заморгала, широко распахнула глаза и уставилась на Рокси в недоумении. – Нет! Я не это имела в виду! - А что? Действительно: что же? - Реми выглядел удивленным. Не думаю, что он… - Знаешь, что абьюзеры – отличные актеры? - Реми не абьюзер, – резко ответила Оливия. Встала, смяла пустой бумажный стаканчик в кулаке. – Если бы ты видела, как он заботится о своем Дейзи, своем «цветочке-маргаритке»… ты бы так не говорила. Оливия хотела сказать это без иронии. Но почему-то воспоминание о том, как Реми ведет пальцами по восковой гладкой коже; как заправляет за ухо ту паклю, что служит Дейзи волосами; как бормочет под нос «мой цветочек…» Все это вызывало у нее ярость. Оливия представила, как эти смуглые пальцы скользят уже по ее коже. Как Джереми Тисдейл изучает каждую ее веснушку – сперва подушечками, а потом алыми, полными губами, спускаясь по ее лицу, целуя в щеку, в подбородок… в ложбинку между ключиц… - Боже, – в бескрайнем раздражении бросила Оливия, вырвав себя из лап непристойной фантазии. Грудь ее тяжело вздымалась. Неслучившиеся поцелуи жгли кожу. – Что за глупости ты несешь! Не желая больше слушать Рокси, она сказалась жутко занятой и скрылась в медицинском архиве.

* * *

- А вы, я смотрю, совсем не любите Хэллоуин. - Ты догадалась по моему наряду «что-будет-лучше-гармонировать-с-этим-синяком»? Или по его наряду «двадцать-минут-назад-вырвался-из-операционной»? - Даже если бы Реми приехал в спецодежде, он бы лучше вписался в праздничный дресс-код, – проворчала Оливия, присаживаясь на пухлую клетчатую софу рядом с Десмондом. – Мы бы облили его искусственной кровью и сказали, что это – наряд врача-убийцы. - Врачебная этика покинула чат. - А я и не врач, чтобы ею руководствоваться. К концу октября Оливия окончательно уверилась: ни Реми, ни Десмонд не счастливы в этом браке. Иногда сквозь стену доносились отзвуки их ссор. Порой она встречала Реми на дорожке перед кондоминиумом, где он даже не курил. Просто стоял, опустив на прохладный асфальт пакеты с продуктами, и взгляд у него был отсутствующий. Словно Реми боялся преодолеть последние тридцать футов и оказаться дома. Однажды Оливия предложила ему зайти на чашку кофе, и больше часа они пили этот треклятый кофе в гробовой тишине. Джереми Тисдейл был слишком погружен в свои мысли, чтобы говорить с нею. Возможно, он был деспотом и ревнивцем… но выглядел совсем не так. Реми казался утомленным молодым мужчиной, которого гнетут его отношения. Но и отпустить он не в силах; будто им руководит привычка, и чем сильнее Десмонд рвется из его рук, тем сильнее он сжимает пальцы. Разумеется, метафорически. Оливии не хотелось верить, что те синяки и ушибы появлялись при его участии. Новый расплывался у Десмонда под скулой: темно-красный, с неровными краями, страшный кровоподтек. Он выглядел так, словно прикрывающая его тоненькая кожа вот-вот лопнет, сойдет лоскутом, и след от удара превратится в зияющую рану. По отдельности ни Реми, ни Десмонд не вызывали у неё ни грамма антипатии. Так что Оливия искренне обрадовалась, встретив Дейзи на своей вечеринке. - … эти бесконечные звонки, – проворчал он. – Такое ощущение, будто Хэллоуин затянулся на неделю. - Ты всегда можешь спрятаться от назойливых детей на втором этаже, заперев все двери, чтобы не слышать их стука. Сэкономишь нервы и конфеты. Сама Оливия делала именно так. Её апартаменты были почти точной копией квартиры Тисдейлов; только все окна выходили на дорогу, да не было собственного дворика. Зато был очаровательный открытый балкон, на котором Оливия пила кофе по утрам. - На втором этаже?.. – пробормотал Дейзи. Потом дернул плечом. – О, нет. Там кладовые для вещей и кабинет Реми. Мне туда нельзя. Нельзя? Оливия приподняла бровь. - Реми запрещает входить в свой кабинет? - О… нет. Это не запрет, – ответил Дейзи. Он выглядел растерянным. По его лицу прошла странная судорога; на мгновение он будто весь обмяк, развалившись на софе, а потом вцепился в обивку костистыми пальцами. Его зрачки расширились, словно он испытывал боль. Взгляд заметался и притянулся в одну точку. Когда Оливия за ним проследила, оказалось, что Дейзи смотрит в спину своего возлюбленного. Реми хохотал, поправляя над головой Рокси ее болтающийся на проволоке светодиодный нимб. Что ж, этот ангелок по весу и монументальности был сопоставим с мраморными ангелами у входа в Городскую Управу. Оливия подумала, что дрожь в теле, напряжение пальцев и взгляд, сверлящий Реми лопатки – слишком странное сочетание. Это из-за того, что она спросила про второй этаж? Разве это не их общая квартира? Почему для Десмонда в ней есть запретные места?.. Словно почувствовав направленный на него взгляд, Реми обернулся, усмехнулся и отсалютовал бокалом. Потом нахмурился и быстрым шагом подошел к дивану; подсел к Десмонду, отставив бокал. Приобнял одной рукой его талию, второй – поймал узкую, изжелта-бледную ладонь. - Как ты? Оливия с трудом сдержалась, чтобы не выказать раздражение. Оно всколыхнулось, поднялось пенной шапкой и едва не пролилось через край. - В моей квартире безопасно, – сказала она чуть резче, чем того требовали обстоятельства. – Десмонд в порядке! Какое-то время Дейзи сидел истуканом, словно объятия супруга его больше испугали, чем обрадовали. Его желтоватые пальцы вцепились в смуглую ладонь Реми так сильно, что костяшки побелели от напряжения. Потом Дейзи вдруг расслабился, обмяк и прильнул к супругу – плавным, естественным движением, склоняя голову к нему на плечо. - Да, – сказал он. – Да. Прости. Она права, тут вполне безопасно. Остаток вечера Реми держал его за руку. Оливии стало противно, и она ушла пить с Рокси текилу из пупка смазливого, наряженного Адонисом медбрата.

* * *

Чета Тисдейлов скандалила третьи сутки кряду. Оливия слушала их упоительные, экспрессивные споры, хотя не могла разобрать и слова. Сквозь стены гостевой комнаты, кухни и уборной просачивался только невнятный бубнеж. - Я не обязан это делать! Кажется, Реми распахнул окно. Ссору он совмещал с уборкой, орудуя тряпкой с таким остервенением, что теперь Оливия слышала не только его слова, но и скрип материи о стекло. - Тебе же будет хуже. - От этой дряни больше вреда, чем пользы. Пожалуйста, не заставляй меня! - Лучше ты не заставляй МЕНЯ. - А то что? Попробуешь снова… Окно захлопнулось, поток брани иссяк. Превратился в ручеек бубнежа, из которого не удавалось вычленить ни слова. Оливия проколола желток, позволила ему вытечь и перевернула яичницу.

* * *

На День Благодарения она так и не смогла набиться к Тисдейлам в гости. Пришлось тратить уйму времени, готовить индейку и приглашать Десмонда к себе. Тот обещал принести свадебные фото. - Вина? Чего-нибудь покрепче? - Я не пью. - Зато пью я. - Можем налить в бокалы содовую и притвориться, что это шампанское. - Какое ребячество! - Быть взрослым – тяжело и скучно, – сказал Дейзи, откинувшись на низкую пухлую спинку софы. – Думаю, немного ребячества нам не повредит. С ним было легко. Иногда они с Оливией болтали часами… разумеется, по телефону. Добиться личной встречи было почти нереально. И даже по телефону Дейзи ухитрялся пропадать: замолкал на минуту, на две, словно его что-то отвлекло. А потом возвращался, будто ничего и не было. Глаза его казались бледно-карими, выцветшими в желтизну. Глядя в них сейчас, Оливия радовалась, что они встречаются не так уж часто. Ей было бы стыдно каждый день смотреть в глаза человеку, с чьим мужем она безудержно флиртует на работе. Иногда ей казалось, что Реми отвечает на флирт. А иногда – что напрочь её игнорирует. Десмонд был симпатичен ей как человек; но широченные плечи Реми, крепкая задница Реми, улыбка Реми… даже эта проклятая щербинка между зубами! Ох. Это сводило ее с ума. Всего разочек, – думала Оливия. Они же все равно несчастливы… К тому же, Реми не гей. Из болтовни с Десмондом она уже знала, что до брака у него были девушки. Из той же болтовни следовало, что их сексуальная жизнь терпит такой же крах, как и социальная. Тестостерон не выплескивался из Реми во все стороны. Он не казался одуревшим от долгого воздержания, но Оливия надеялась, что телесный голод сделает свое дело. Ей было мучительно стыдно за такие мысли… но, – думала она, – разве их брак может стать еще хуже? Разве ее вмешательство испортит его еще сильнее? Быть может, Реми поймет, что все эти годы ему не хватало женской ласки? И отпустит человека, который едва ли способен его и дальше терпеть. Десмонд давно ходил по грани. Это чувствовалось в каждом разговоре, в каждом его слове и взгляде. Возможно, когда-то эти двое были счастливы; но теперь Дейзи мечтал о разводе. И говорил об этом с равнодушием человека, чьи бракоразводные документы ни за что не подпишут. - Почему? - Потому что он любит меня. В его словах не было радости. Как и в его глазах. Оливия листала фотографии со свадьбы и ужасалась: нынешний Дейзи выглядел, как тень себя тогдашнего. Тогда он был высок, жилист и полнокровен. Его лицо было длинным и насмешливым, без этих жутких торчащих скул и запавших глаз… Нормальным! Оно было нормальным! Брак иссушил Десмонда, выпил из него все соки. Стер, словно надпись с меловой доски – так грубо, что из оставшихся штрихов едва ли получится собрать былую картину. Джереми Тисдейл в браке тоже менялся. Они пошли под венец еще совсем мальчишками, выпускниками одной из престижнейших медицинских школ Америки. Щетина Джереми мужала вместе с ним, из года в год становясь все темнее и заметнее. Его плечи стали массивнее. Его взгляд – равнодушнее. Возможно, когда-то он был влюблен, но сейчас его брак вместо нежности был пронизан миазмами растерянности и недоверия. Ведь если люди доверяют друг другу, откуда взяться запретам? Десмонд мог бы в собственном доме ходить, куда хочет. Мог бы общаться с людьми. Мог бы работать... Мог бы жить полной жизнью, а не чахнуть рядом с мужчиной, который по непонятным причинам не желал давать ему развод. Провожая Десмонда до двери, Оливия предложила ему посетить литературный вечер в местной библиотеке. Они оба увлекались Уильямом Блейком, а Дейзи признался, что и сам балуется поэзией. Но планам Оливии было не суждено сбыться. - Реми уезжает к матушке в Техас, – виноватым тоном сообщил Десмонд. – Боюсь, в этот раз не получится. - Я зову на поэтический вечер тебя, а не Реми, – сказала Оливия, вновь испытав прилив раздражения. - О, – Дейзи уныло покачал головой. – Боюсь, он будет против. Мне можно гулять только в его сопровождении. Оливия вскинулась. Гордо подняла голову, прищурилась и глянула из-под пушистых, чернильно-черных ресниц. В ней все сейчас было чёрное: ее макияж, ее волосы, ее платье… чернота ее жалкой души. - Ему больше по нраву, чтобы ты сидел в четырех стенах? – спросила она. И задала себе другой вопрос: что ты творишь? Если так хочешь дружить с ним – почему пытаешься затащить в постель его мужа? Если хочешь стать утехой и отрадой для Джереми Тисдейла – почему подозреваешь его в деспотизме? Что происходит в твоей хорошенькой головке? Почему ты не можешь выбрать сторону? И главное – почему так дьявольски, так невыносимо сложно быть им доброй соседкой и не лезть в их жизнь?! - Реми важно только одно, – сказал Дейзи, и Оливия замерла. Затрепетала всем телом: взгляд его был каменно-тверд, а тон – безапелляционен. – Он хочет, чтобы я был в безопасности.

* * *

Видит бог, Оливия поверила бы… Если бы не читала его стихов. Если бы каждая строчка в них не кричала, как погано Дейзи – хрупкому цветочку-маргаритке, – в его домашнем плену. Как ему тесно и страшно, до тошноты, до тахикардии, и как вся его жизнь – жизнь перспективного молодого врача, длиннолицего, с ловкими пальцами, тонким капризным ртом и буйной шевелюрой, – того мальчишки, который смотрел на Оливию с чужих свадебных снимков, – скукоживается, как брошенный в костер кленовый листок. «У моей батареи заряд Иссяк. Полнолуние сна. Ты спишь? Я смотрел, как сгущаются тьма И мрак, Она И он, Липко-масляные, как гашиш, Обволакивали с головы до ног, И судьба Моя Умещалась в спичечный коробок».

* * *

Оливия потушила экран телефона. Хотелось плакать.

* * *

Это случилось после рождественского корпоратива. Как в дурацкой романтической комедии. Он: загадочный и недоступный! Она: чувственная и раскрепощенная! Куда заведут их бесплатный алкоголь, атмосфера вседозволенности и (хоу-хоу-хоу!) дух Рождества? Разрез в ее платье был таким высоким, что не просто оголил ногу. Он доходил до верха бедра, и если бы на Оливии было белье, резинка трусиков виднелась бы в прорези. Но на ней, черт подери, не было ни трусиков, ни комбинации. Они выпили слишком мало, чтобы потерять голову от алкоголя, но слишком много, чтобы садиться за руль. Они целовались в такси, и Оливия обхватывала руками лицо Джереми Тисдейла, кусала его алые, припухшие от поцелуев губы и стонала с такой страстью, словно их сейчас не слышал водитель. Оливия уже знала, что завтра по-соседски постучит в дверь, чтобы занести Десмонду пирог с пеканом и поздравить с Рождеством, и не сможет поднять на него взгляд. Будь эти двое хоть трижды несчастливы, она не имела права так поступать. Она горела от страсти, и страха, и бесконечного стыда… и совершенно животного, злого желания, распускающегося внизу живота отравленным бутоном. У Джереми Тисдейла были ловкие пальцы и нежный язык, и её бесстыдное, чрезмерно откровенное платье не было для них преградой. Оливия предпочла бы сбежать на оленьей упряжке в Лапландию, подальше от этого города, от почтового ящичка со своим именем и шелковых подушек с монограммой… вот только Реми не был Санта-Клаусом. Так что Оливия отдалась ему в своей комнате, на безупречной белизны простынях, под плейлист с треками восьмидесятых. Музыка играла чуть громче, чем уместно во время интима. От одной мысли, что сквозь стену их может услышать Десмонд, Оливию бросало в дрожь; она скорее занялась бы этим под рев симфонического оркестра, чем в гробовой тишине. Словно стыдилась каждого своего стона, и вздоха, и крика, когда сжимала тело Реми смуглыми бедрами, впивалась ногтями в его плечи и едва не плакала от его холодности. Он не был плох и неловок. Он был болезненно, летаргически нежен, но той нежностью, что предназначалась не ей. Только под конец Оливия смогла забыться. Обнимая Реми за широкие плечи, обвивая рукой его шею, она вспоминала свои предыдущие романы. Может, у нее и не было такого списка побед, как у Рокси, но и она не была скромницей. Оливия помнила, как это: когда влюбляются в цвет твоей кожи. В россыпь веснушек на щеках. В острые стрелы ресниц и влажный блеск глаз. В буйные темные кудри, уложенные так причудливо, будто каждый день Оливия колдует над ними не меньше часа… Наверное, она хотела бы, чтобы Реми ее любил. Чтобы изменил не от скуки, не от рождественского пьяного угара, а оттого, что не мыслит без нее своей жизни. Словно это бы его оправдывало! Переживая долгий, странный, словно размазанный во времени оргазм, отголоски которого заставляли мышцы бедер сокращаться, а воздух – вырываться из груди с прерывистым звуком, – Оливия с кристальной ясностью вдруг поняла, что винит в случившемся не только себя. Что Джереми Тисдейл – изменщик. Что ко всему, что терпел его муж – бесконечному списку запретов, ограничений, подозрительных синяков и ссадин, – сегодня добавился еще один пункт. А может, этот пункт был всегда? Что, если красавчик-хирург, такой молодой и улыбчивый, и раньше не скучал в одиночестве?.. Сколько таких красоток из хирургии и травматологии, из ортопедии и бухгалтерии у него было? Сколько раз, не добившись от супруга взаимности, он прыгал в постель полузнакомых девиц? Оливия упала на кровать, раскидав руки, и засмеялась. Словно все, что она себе навоображала об этой паре, было сущей глупостью. Ей было так противно и стыдно… до тех пор, пока Джереми Тисдейл вдруг не взял ее за руку. Привлек к себе. Поцеловал во внутреннюю сторону запястья – туда, где истерично билась венка, пока сердце Оливии после секса едва не выпрыгивало из груди. Оно, это сердечко, вдруг затрепыхалось, и плечи Оливии опали. Вся ее злость и обида (проклятый изменщик!) вмиг испарились. Только что она была шариком, полным гелия, рвущимся с привязи и упрямым. А вот она – кусок резинки, безжизненный, валяющийся на полу. Совсем как презервативы, которые они с Реми использовали. Оливия почувствовала себя пьяной, грустной и бесконечно уставшей. Улеглась рядом, поджав колени к животу и обхватив их руками, свернувшись калачиком в чужих объятиях. Уткнулась лбом в широченную грудь Джереми Тисдейла. В колонках допел Тото Кутуньо. Включились Modern Talking. Соседи через дорогу запускали салют.

* * *

- Тебе не кажется, что Реми его поколачивает? Шел третий день нового года. Франческа Белл – домовладелица – начала замечать, что не всё ладно в Датском королевстве. - Я не знаю, – сказала Оливия. Она врала. Она знала всё. Про измены, частью которых ей довелось стать. Про запреты. Про ревность. Про постоянный контроль, тотальный, изнуряющий; в общественных местах Реми не позволял Десмонду отойти от себя ни на шаг, все время держа его то за талию, то под локоть. «- Я не обязан это делать! - Тебе же будет хуже. - От этой дряни больше вреда, чем пользы. Пожалуйста, не заставляй меня! - Лучше ты не заставляй МЕНЯ». Что это было, если не насилие? И неважно, о чем шла речь. У Десмонда не было права возразить. У Десмонда не было права отказаться. Он не мог сходить на поэтический вечер, в магазин за покупками и даже в гости к Оливии, до квартиры которой было рукой подать. Джереми Тисдейл проник в каждую часть его жизни и отравил всё, до чего смог дотянуться. Как она раньше этого не замечала? Вожделение застилало ей взгляд? Делало слепой и тупой? Ни на что не годной, кроме как раздвигать ноги? Едва вспомнив тот рождественский секс, Оливия впадала в ярость. Ей было так хорошо в ту ночь! Поначалу. А потом – так тошно, что хотелось плакать. Она и плакала: под обжигающими струями душа, горестно, взахлеб, как только Реми покинул ее квартиру. Интересно, – думала она тогда, – этот ублюдок отправился домой? Или еще час стоял на дорожке перед домом, пялясь в низкое ночное небо? Как тогда, когда она впервые позвала его к себе на кофе. - Думаю, мне стоит с этим разобраться, – решила Франческа. - Думаю, да, - сказала Оливия. И подлила себе и Франческе свежего чаю.

* * *

Десмонд не пришел на вечеринку в честь дня Святого Патрика. Вне всяких сомнений, Реми ему запретил. - Боже, Оливия, – сказал он, протиснувшись сквозь толпу. Дождался, когда новый ухажер Оливии, крупногубый мулат из инфекционного отделения, поймет намек и отойдет за напитками. Проводив его взглядом, Реми нахмурился и покачал головой. – Каким местом ты думала? Оливия ухмыльнулась и расправила плечи. Она хотела казаться смелой – разве это не день лепреконов, зеленого цвета и ирландской удачи? ей все должно сойти с рук! – но внутри все дрожало. Словно она совершила ужасную вещь. Судя по взгляду, Джереми Тисдейл думал так же. - Какие-то претензии? – спросила Оливия. Франческа наведалась в гости к Тисдейлам. И упорхнула оттуда озадаченная, с вытянувшимся от изумления лицом. На все расспросы Оливии она отвечала туманно («о, милая, мы ошибались, у этой парочки все хорошо»). Но всё не было «хорошо». Иногда Оливия слышала шум, словно кто-то падал. Это не звучало, как драка, и у нее не было ни малейшего повода вызывать полицию. На улице царил звенящий, прохладный, упоительный март. Вместо того чтобы гулять во внутреннем дворике и проветривать квартиру, Десмонд сидел в четырех стенах, занавесив окна. Он стал реже брать трубку. Когда Оливия его видела, он выглядел дурно – изможденный, с запавшими глазами, он странно подслеповато моргал. Словно надеялся зажмуриться и выморгнуть где-то еще. Подальше от этого проклятого места. Однажды сквозь стену уборной Оливия слышала странные звуки… Если это был не плач, то она не знала, что. Первый раз, уже дозвонившись на линию социальной службы, она бросила трубку. Так и не набралась смелости, чтобы открыть рот и сказать: пожалуйста, сделайте что-нибудь! Десмонд Тисдейл – её Дейзи, чахнущий в четырех стенах цветочек-маргаритка, – нуждался в помощи. И некому было его защитить. Второй раз Оливия смогла заставить себя. Она открыла рот… и говорила, говорила, говорила так долго, описывая каждую мелочь, которую подметила в их нездоровом браке. Разумеется, ее слова значили не так уж много. Она не была ни врачом, ни психологом, ни учителем, уполномоченным уведомлять соцслужбы о семейном насилии. Но все-таки она надеялась на хороший исход. На то, что Джереми Тисдейл получит свои двадцать шесть недель терапии, а Десмонд – новое жилье и юридическую помощь. Она готова была поселить его у себя… Готова была стеречь его от Реми, если это потребуется, и вызвать полицию, если тот будет слишком настойчив. Готова была дать показания в суде, и, если бы социальные работники… … ах, если бы. Соцслужбы не заинтересовались браком Тисдейлов. «Ложная тревога, мэм», – сказал милый юноша с азиатскими чертами, покинув их апартаменты. И наотрез отказался что-либо объяснять. Ложная тревога, мэм. В этой квартире не происходит ничего ужасного, мэм. Вам показалось, мэм. Возможно, вы смотрите слишком много семейных драм. - Оливия, – сказал Джереми. Он опять был в светлом костюме с кармашком для нагрудных часов. А на Оливии было зеленое платье. Дресс-код на День Патрика. Символ ирландской удачи… Наверное, Реми пошел бы зеленый цвет. Но еще больше – красный. - Моя милая Оливия, – сказал он. – Прошу, не лезь в то, чего не понимаешь. - Ты над ним издеваешься, – почти выкрикнула Оливия. Странно, что никто не обратил на них внимание. – Он хочет развод. Ты знаешь об этом? - Знаю, – сказал Джереми. Его густые брови были нахмурены. Правая – разрублена пополам… может, это была не бутылочная «розочка» в баре? Может, это Дейзи пытался постоять за себя? - Почему ты не отстанешь от него? - Потому что не могу его бросить, – сказал Реми, и его голос не показался Оливии злым. В нем не было раздражения, не было властных абьюзерских ноток, какие она пыталась отыскать. Реми выглядел усталым и грустным, и это едва не подломило уверенность Оливии в своей правоте. Ее плечи поникли, а пальцы затеребили подол зеленого платья. - Не могу, – повторил Реми, глядя ей в глаза. Жидкое золото, густое, медовое… – Ты не понимаешь нашу ситуацию. А я не могу объяснить, потому что это ранит Десмонда. Просто поверь: я не пытаюсь ему навредить. Я люблю его больше жизни. Оливия засмеялась. Развернулась и зашагала в свою спальню – прочь от толпы, надеясь, что Джереми проследует за ней. Их разговор еще не завершился. - Когда ты трахал меня, чувства Дейзи тебя не особо заботили. - Тебя тоже. Туше. Оливия метнула яростный взгляд через плечо. Присела на край постели, положив руку на грудь, ощущая, как колотится сердце. - Я думала… ты… - Оливия, умоляю, – Реми приблизился и опустился рядом с ней на колени. Взял за руку, сжав смуглыми пальцами ее ладонь. – Не лезь в нашу жизнь. Не тащи в нее старушек-домовладелиц и социальные службы. Мы вынуждены с ними объясняться, вываливать все… и для Дейзи каждый раз – незаживающая рана. Меня можешь ненавидеть, но хотя бы его пожалей. - Объясни, – потребовала Оливия. И вырвала ладонь из его рук. Вскочила, глянула сверху вниз, скривив алые губы. Дейзи, Дейзи… Цветочек-маргаритка. - Объясни, что происходит, – велела она. – Откуда следы побоев? Если опять скажешь, что он неловкий и сам падает… Джереми тоже встал. Поджал губы, глядя не неё с нечитаемым выражением. Оливия поняла: он не станет ничего объяснять. Ляжет костьми, но не проронит ни слова. - Лив… Пожалуйста… Она задрожала. Словно ее пробило лихорадкой; миазмы болезни, опутывающие соседнюю квартиру, теперь дотянулись и до нее. Джереми подал руку, заметив мгновение слабости, но Оливия оттолкнула его ладонь. - Прочь из моей квартиры. - Но… Его лицо было хмурым и просящим. Её – мертвенно бледным. Даже веснушки стали серыми, не рассмотришь и с лупой. - Прочь, – повторила Оливия. Ее голос больше не дрожал.

* * *

После вечеринки она изорвала свое зеленое платье. В нем не нашлось никакой удачи. Только несколько квадратных футов отменного шифона, который Оливия с упоением рвала, резала и кромсала. Словно могла выместить на нем свою злость и беспомощность.

* * *

Перед Днем Независимости Десмонд стал частенько появляться во внутреннем дворе. В Висконсине царил непривычно жаркий июль. Даже вечно мерзнущий Дейзи сдался, на эту неделю отказавшись от рубашек и свитеров. После разговора с Реми его тело не очистилось от синяков. Напротив. Теперь, когда он был в одних штанах и майке, одежда не могла скрыть ни худобу, ни следы от побоев. Чудовищный кровоподтек на руке. Полузалеченная гематома, выползающая из-под майки и вспухающая под ключицей. Новое пятно чуть пониже затылка – там, где из-под кожи выпирали позвонки. Оливия представила, как это – ударить этого тощего, тщедушного парня аккурат по хребту. Кто мог так поступить? А если бы его позвоночник не выдержал?! В конце июля Десмонд поступил в «травму». Рокси лично зашивала ему руку, до костей разрубленную ножом для овощей. В отличие от Оливии, она была уполномочена сообщать в полицию о случаях семейного насилия. К Тисдейлам опять наведались. Вместо ордера, запрещающего приближаться к мужу на двадцать метров, Джереми получил официальные извинения. Увидев Оливию на дорожке, ведущей к дому, он отвернулся, ничего ей не сказав. - Чем ты их подкупил? – крикнула Оливия ему в спину. Пакет с овощами едва не выскользнул из рук, но она обхватила его, сильнее прижав к себе, и размашисто зашагала по дорожке. – Оперировал какую-то местную шишку? Теперь тебя покрывают? Реми шел впереди – монументальный, красивый, с густой темной шевелюрой и подбритым затылком. Его плечи были широко расправлены. - Это не может продолжаться вечно! – крикнула Оливия. – Не может! В таких вещах она редко ошибалась. И, если бы не порвавшийся пакет, наверняка смогла бы догнать Реми и доказать ему это.

* * *

«Шел снег. Ворочался я во сне. Не спалось ни снегу, ни мне. В пустоте Ягодным светом алым За горизонтом пылал Свет, Но не видно его за снегом. В снежной своей темноте Я лишь догадывался, что где-то есть И солнце, и лето, и небо. Я помнил немного об этом, Но будто бы и не очень хотел…» - Что думаешь? - Что это хреновые стихи без рифмы? - Сама ты… – яростно воскликнула Оливия. Потом нахмурилась и буркнула: – … хреновый стих без рифмы. Рокси засмеялась. Она не чувствовала темпа этих стихов. Не видела их страшной глубины. А Оливия третьи сутки подряд листала блог Десмонда Тисдейла – и не могла остановиться. Что-то екало внутри каждый раз, когда она пыталась закрыть страницу. - По-моему, стихи потрясающие, – пробормотала Оливия. – Но дело не в этом. Не в том, как он… Она повела рукой. Дело было не в рифмах. Не в слоге. Не в вокабуляре. В этих стихах было столько отчаяния, сколько не могло уместиться в одном человеке. «Из боли маленькой Выросла боль большая, Не спрятать ее и в океане, Удушающе Горло сдавило ею, А бывает ведь и больнее, И нет предела, За которым бы боль не болела». - Ты надумываешь. - Я боюсь за него! - К ним приезжали из полиции. Раз к Джереми не предъявили претензий… - Значит, его покрывает какая-то шишка! - … а может, его просто не в чем обвинять. Конечно, Рокси тоже волновалась. Десмонд Тисдейл был ей никем – слишком шапочное знакомство, чтобы считаться друзьями… Но чтобы сочувствовать жертве насилия, не обязательно быть ей другом. Первого августа Десмонд снова оказался в «травме». Ему вправляли лодыжку. Теперь он выходил во двор с тросточкой, подволакивая ногу, делал один круг под яблоневыми ветвями и снова нырял в прохладный полумрак кондоминиума. Оливии было больно на это смотреть. - Рокси, милая, что мне делать? - Не знаю. - Реми ведь убьет его! Ты видела ту рану?! - Я сама ее зашивала. - Или он убьет себя сам. - С чего ты… Это было в стихах. Оливией овладела черная меланхолия. Она вбирала каждую строчку, свернувшись дома под одеялом и закусив костяшку пальца. Она была пьяна и грустна, и пустая бутылка от хереса каталась по полу рядом с постелью, когда Оливия отправлялась в уборную и задевала ее ногой. «Смерть Присела на край Кровати В белом праздничном платье, Улыбалась и грела душу, Больше никого я не слушал И смотрел Ей в глаза снова и снова. Я стал слеп Для всего остального». - Литературный прием. Метафора. Слышала о таком? - Ты не понимаешь. Это не было метафорой. Дейзи больше не брал трубку. Оливия чувствовала себя последней ниточкой, которая связывала его с миром, но Джереми Тисдейл и эту ниточку натянул, намотал на кулак и оборвал.

* * *

Вечером восьмого августа Оливия постучала в дверь четы Тисдейлов. - Дейзи, пожалуйста, – крикнула она. – Я знаю, что его нет. Открой мне! Колотить в дверь пришлось более получаса. У Оливии распухли и немилосердно болели пальцы рук. Наконец Десмонд не выдержал и, скребя то ли тросточкой, то ли больной ногой по мягкому покрытию пола, подошел к двери. Какое-то время молчал. Потом отпер, оставив цепочку. - Чего тебе? – спросил он. - Дейзи, пожалуйста, – Оливия тут же приглушила голос до шепота. – Я знаю, как тебе плохо. Но ты не обязан терпеть вечно. Тебя нужно спасать. В щель между дверью и косяком показался изжелта-бледный глаз. Десмонд задумчиво осмотрел ее. Потом снял цепочку и распахнул дверь. Отступил на шаг. Выглядел он еще хуже, чем Оливия запомнила. Свободная рубаха не скрывала худобу. Глаза запали еще глубже; он все так же подслеповато помаргивал, пытаясь сфокусировать взгляд. Оливия вошла в квартиру. Не сразу поняла, что изменилось; с приветственной вечеринки прошел почти год, а ее с тех пор ни разу сюда не пускали. Окна были зашторены. Полы – выстланы бесконечными, аляповатыми коврами. Мебель… что-то с мебелью?.. Мозг ее не справлялся с потоком информации. - Дейзи, милый, давай уедем, – взмолилась она, хватая Десмонда за костистую ладонь. – Я помогу собрать вещи. Помогу с жильем. Мы свяжемся с… Его кисть, холодная, длинная и твердая, болталась безо всякого сопротивления. Второй рукой Десмонд опирался на тросточку, поджав уголок рта, и родинка у его губ выглядела укоряюще. - Оливия, не сходи с ума, – попросил он. Голос был все такой же сиплый, но – святые угодники! – как Оливия ему обрадовалась! Они так давно не говорили с Дейзи! О стихах. О работе. О том, какую статью он планирует начать со дня на день… – Мне не нужно никуда уезжать. Помедлив, он высвободил руку из ее пальцев. И сказал, выделив интонацией одно слово: - Мне НЕЛЬЗЯ никуда уезжать. Оливия едва не завопила от ярости. Она метнулась в комнату, пересекла гостиную, налетев бедром на угол стола, но даже не почувствовала боли. Бросилась в чужую спальню – боже, как стыдно… хотя стыдно ей уже не было, – схватила первую попавшуюся вещь, словно и впрямь решив увезти Десмонда силой. Уставилась на свои руки и обнаружила в них белоснежный блейзер Реми. Отшвырнула в сторону, скривившись, будто держала змею. - Тебе МОЖНО! – крикнула она из спальни. – То, что он тебе все запрещает, не значит, что ты обязан его слушать! Ты – цветочек-маргаритка, а он – проклятый червь, который сточил тебя всего, который сожрал тебя, выпил тебя… ты в зеркало давно смотрел? Она осеклась. «Время сменяло время, Хлорной известью сыпало поверх Каждого слоя. Я заглянул в зеркало, А в нем меня не было - Там уже что-то другое». Он же сам все это знает! Понимает, как изменился. Чего лишился. Так почему, почему он не хочет уезжать?! Снаружи хлопнула дверь. Послышались голоса, звук шагов, и Оливия, не помня себя от ярости, затрепыхалась в сильных объятиях Джереми Тисдейла. Тот оторвал ее от чемодана и разбросанных вещей и вынес из спальни – как громадную куклу, удерживая за талию, словно не ощущая ее веса и сопротивления. - Пусти меня! Ты, ублюдок… - Я же говорил, что нужно рассказать ей. - Прости. Ты был прав. - Оливия! Успокойся, Оливия! Господи, как можно быть такой настырной! Хорошо, раз дошло до крайностей, я все тебе расска… - Нет. Это был Десмонд. Он встал в центре комнаты, ссутулив тощие плечи и оперевшись на трость. Темная пакля, что заменяла ему волосы, растрепалась и занавесила лоб, но глаза горели поразительной ясностью. Оливия обмякла в руках Джереми. Она вдруг поняла, что не видит на лице Десмонда ни намека на страх. Похоже, единственной, кто боялся чего-то в этой комнате, была она сама. - Пусть она увидит. - Брось, – пробормотал Реми, – это лишнее. Садись на стул, принесем записи и… - Пусть она увидит. Десмонд был непоколебим. Оливия не понимала, к чему он клонит. Убедившись, что она больше не вопит и не брыкается (и главное – не пытается затолкать Дейзи в чемодан к его вещам), Реми разжал объятия и отступил. Обошел Оливию по большому кругу, приблизился к Десмонду – как тогда, впервые. Приобнял за талию. Скользнул пальцами по бледной, воскового цвета щеке. - Опять ушибешься. - Пусть она увидит. Иначе решит, что ты подделал справки, чтобы оформить опеку и держать меня в четырех стенах. Сердце Оливии колотилось, как если бы она бежала спринт. Перед глазами двоилось. - О чем вы… – она хватанула ртом воздух, задыхаясь. Словно весь кислород в этой комнате выгорел от ее бессильной злобы. – Что?.. - Мы так полчаса простоим. - Не думаю. Последний приступ был минут двадцать назад. - Что, – крикнула Оливия, – здесь происходит?! Они синхронно повернули головы. Джереми Тисдейл был все так же высок и красив. Его смуглое, усталое лицо скривилось, а потом вновь разгладилось. Он даже пересилил себя и улыбнулся. Десмонд выглядел изможденным, но непоколебимым. Он загладил от лица растрепавшиеся волосы. Рукой отстранил от себя супруга… а потом, не сдержавшись, вдруг шагнул к нему, чуть приподняв лицо. Прижался губами к губам, и в одном этом движении было столько искренней, природной страсти, сколько Оливия не видела между ними за весь этот год. Может, – прошептал голосок внутри нее, – это потому, что ты видела их только на людях? С чего им было демонстрировать свою любовь при тебе, чужом человеке?.. Поцелуй оборвался. Десмонд вручил супругу свою трость, встал в центре комнаты и расправил плечи. Когда он перестал сутулиться, внезапно оказалось, что они с Реми почти одного роста. До этого Оливия ни разу не видела Дейзи таким самостоятельным. Только согбенным, прижимающимся к Реми, пока тот обнимает его за талию и торопливо усаживает на ближайший диван. - Чего мы ждем? – спросила она. Казалось, стук ее сердца должны слышать в доме через дорогу. Голова шла кругом, и Оливия пошатнулась, сделав два шага назад. - Ты ждешь объяснений, – спокойно сказал Десмонд. – А я жду приступа. - Какого присту… Когда это случилось, Оливия метнулась вперед, пытаясь его поймать. А Джереми Тисдейл – ей наперерез, хватая за талию и удерживая. Оливия слышала, как скрипнули его зубы, и видела, как под скулами вздулись, заходили вверх-вниз желваки. Десмонд упал. Секунду назад он стоял, спокойный, тощий, как огородное пугало, с такими же пугальными, торчащими во все стороны волосами. Вдруг его ноги подломились, и он завалился боком, ударившись локтем о край стола. - Помоги ему! – закричала Оливия, выворачиваясь из объятий. – Святой боже! Отпусти меня! Сейчас же отпус… - Он хотел, чтобы ты видела! – рявкнул Джереми. И не разжал рук. - Да гребаный же стол, – пробормотал Дейзи, усаживаясь на полу. Орудуя руками, словно ноги его больше не слушаются, подвинулся левее и оперся спиной на ножку стола. Только сейчас Оливия поняла, что не так с мебелью. Все острые углы были обиты мягкими войлочными накладками. Когда она была на вечеринке в честь новоселья, сделать это Реми попросту не успел. Секунды тянулись, как патока, и были такими же сладкими – если проглотить слишком много, потом затошнит. Десмонд запрокинул голову. Лицо его окаменело, а зрачки расширились. Он сжал челюсти, скрипнув зубами; острый кадык дернулся вверх-вниз. Оливия видела это. В тот раз, на Хэллоуинской вечеринке… Она подумала, что Дейзи испугался расспросов, и потому замолчал. В тот раз Реми оглянулся и заметил, как изменилось лицо Десмонда. Сел рядом с ним, взял за руку и держал, пока… … пока что? Десмонд мял руками свои бедра. Как будто не чувствовал их, и, попадись ему иголка, он без раздумий вогнал бы ее в закаменевшую плоть. Потом его лицо вдруг обмякло. Уголки рта сползли вниз… а потом – сразу вверх, в шальную, быструю улыбку. - О, – сказал Десмонд. Веселье в его голосе было натужным. – Не так уж долго. - Сто пятьдесят две секунды, – проворчал Реми. И отпустил Оливию, тут же сам бросившись к своему цветочку-маргаритке. Оливия отступила на шаг. Наверное, она убежала бы, если бы голова не кружилась так сильно. Десмонд, покряхтывая и ругаясь на «чертов стол, надо было встать правее», оперся на руку супруга и поднимался на ноги. - Ты… – пробормотала Оливия. – Тебе потому?.. Чета Тисдейлов вопросительно на нее взглянула. Оливия смутилась, и взгляд ее скользнул в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Она представила, как Дейзи идет по ней, и прямо там, на ступеньках, его ноги вдруг отказывают. «На втором этаже?.. О, нет. Там кладовые для вещей и кабинет Реми. Мне туда нельзя». Оливия ощутила, как ее лицо заливает жаркий, пунцовый румянец. Кровь пульсировала в висках, сбивая с мысли, взбивая блендером её несчастные мозги, словно это было тесто для вафель. Раз они знали, что это случится сейчас, значит, это происходит часто. «Боюсь, он будет против. Мне можно гулять только в его сопровождении». Оливия представила, как это случается на поэтическом вечере. Как Десмонд падает, не дойдя до своего места; как челюсти его сжимаются, а пальцы остервенело мнут бесчувственные ноги. Как люди вокруг пугаются и начинают метаться. Как предлагают ему нашатырь и вызывают «скорую»… «Реми важно только одно. Он хочет, чтобы я был в безопасности». Оливия вспомнила, как Джереми Тисдейл сопровождал супруга на вечеринках. Как придерживал его под локоть или за талию. Как усаживал при любом удобном случае, а когда лицо Дейзи каменело – сидел рядом, держал за руку и спрашивал, все ли в порядке. А она, бездушная стерва, злилась на Реми за это проявление заботы. «Прошу, не лезь в то, чего не понимаешь». Оливия содрогнулась. «Просто поверь мне на слово: я не пытаюсь ему навредить. Я люблю его больше жизни». Ее лицо пылало от стыда. Воспоминания хлынули нескончаемым потоком, и сразу всё стало понятно: эти синяки… следы от ударов… отказ от выступлений на сцене… прекращение врачебной практики… Хирург, способный в любую минуту свалиться с ног – живая смерть и источник судебных исков для госпиталя. - Оливия. Реми усадил Десмонда на диван и пальцами пригладил его волосы. Склонился, прижался лбом ко лбу. Оливия смотрела на них, не моргая. Эти двое… Боже, как её злило их сюсюканье! Как её злили эти постоянные объятия, эта странная, будто фальшивая нежность… когда-то. Давно. Убедившись, что его цветочек-маргаритка в порядке, Реми вернулся к Оливии. Тронул широкими ладонями ее плечи, словно проверяя, жива ли она. - Сейчас я кое-что тебе отдам, – сказал он. – Посмотри на досуге… и не забудь вернуть, хорошо?

* * *

Первое, что сделала Оливия по возвращении в квартиру – разделась донага и отправилась в душ. Чтобы не думать. Она просидела там больше двух часов. Как в какой-нибудь девчачьей мелодраме: включив воду, обняв колени и уткнувшись в них накрашенным лицом. Тушь потекла, но Оливии не хотелось двигаться. Даже чтобы утереть черные пятна с коленок. Как в эту секунду выглядело лицо, её заботило меньше всего. Выбравшись из ванны, Оливия готовила пасту с морепродуктами и кофе с пенкой, орудуя капучинатором с такой яростью, словно он был источником всех бед. Потом – смотрела телевизор. До полного отупения; до тяжести в голове и теле, сковавшей ее свинцовым одеялом. А потом, когда уже казалось, что она вот-вот отключится, смотрела еще час – через силу, не смыкая глаз, испытывая приступ тошноты всякий раз, когда экран делал фью-ю-ють и одна яркая картинка сменяла другую. Затем Оливия проспала пять с половиной часов и, проснувшись, встала и начала собираться. Убрала мицелляркой остатки косметики. Наложила строгий макияж – без лишней помпезности, но с акцентом на глаза и веснушки. Она не пыталась перекрыть их тональником, не пыталась забить и закрыть. Они были ее частью – эти рыжие точки; будто рассыпанные по лицу блестки! – и она любила их, как любила почти всё в себе. Затем Оливия выбрала платье. Туфли. Сережки. Словно в этой рутине было ее спасение. И вот, когда других дел не осталось, Оливия вернулась к столу. Там её с вечера дожидались жесткий диск и стопка медицинских бумаг. Оливия уселась за стол. Развернула первую папку и погрузилась в чтение. Как бы вчера она ни пыталась отвлечь свой мозг, отключить его полностью не удалось. Она уже знала, что прочтет в этих папках. Не знала только, насколько всё плохо. «… отмечено гипервозбуждение нейронов в зонах T4, F4, F8.» «Результаты телеметрии…» «… зарегистрировано 74 приступа за время…» «При сопоставлении клинической картины с показаниями электроэнцефалографа не удалось установить точное распределение эпилептогенных очагов». Выводы невролога, нейрофизиолога, хирурга, радиолога и психиатра совпадали. Неоперабельный эпилептик. С постоянными фокальными припадками, затрагивающими лобную и височную доли в правом полушарии. Дейзи, этот хрупкий цветочек-маргаритка, переживал до ста приступов в день… и никто, включая соседей и близких друзей (Оливия же могла считать себя его другом?..) об этом не знал. Будь припадки генерализованными, судороги и пену изо рта скрыть бы не удалось. Но фокальные приступы коварны. Все началось спустя пару лет после свадьбы. Десмонд тяжело переболел менингитом. Болезнь отступила, и Дейзи, казалось, выздоровел… чего нельзя было сказать о его мозге. Первый приступ застал его в продуктовом магазине. Второй – в операционной. Это не Реми запер его в четырех стенах и отстранил от работы. Это сделала эпилепсия. «Возникли непредвиденные обстоятельства. Эту ночь мы проведем в больнице». Теперь понятно, о какой больнице шла речь. О той, где Дейзи ночевал, как персонаж какой-нибудь киберпанк-саги – весь облепленный датчиками, с головой в нелепой шапочке, от которой небрежной косой спускались провода. Оливия подключила внешний жесткий диск и запустила файлы видеотелеметрии. Записи из комнаты мониторинга было физически трудно смотреть; вместо этого Оливия включила записи ЭЭГ. Сперва приступы были не слишком частыми – до двух раз в неделю. Но спустя год доли мозга, постоянно страдающие от припадков, начали деградировать. Противосудорожная терапия не давала результатов. На одних препаратах Дейзи терял вес. На других – чуть не угробил себе глаза и печень. Антиконвульсанты, рацетамы, нейротропы... он глотал всё, тупея от них, становясь сонным, медлительным и пассивным. «- Я не обязан это делать! - Тебе же будет хуже. - От этой дряни больше вреда, чем пользы. Пожалуйста, не заставляй меня!» Дейзи не хотел принимать таблетки. Не хотел ощущать, как его мозг скукоживается и становится вялым, будто мертвая медуза. От лекарств все равно было мало проку! Раз в двадцать-тридцать минут клетки его мозга бесконтрольно возбуждались, словно через лобную и височную доли пропускали ток. Если приступ заставал его в кресле, Дейзи мог потерпеть, и всё проходило почти незаметно. Если он стоял – ноги подгибались, а на лице и теле появлялись новые следы от ударов. Оливия вспомнила, как во время разговоров по телефону он иногда замолкал. На минуту, на две… А потом продолжал как ни в чем не бывало. Почему она не поняла? Почему была так слепа и глупа? Почему винила во всем Джереми?.. И главное – почему, господи, почему они ей не рассказали?!

* * *

- … мы переехали в Висконсин, чтобы о болезни никто не знал, – сказал Джереми Тисдейл. И предложил Оливии яблочный джем. Десмонд сидел напротив и мазал тост арахисовой пастой. Он выглядел умиротворенно… и немножко как труп. Алебастровая белизна его кожи ужаснула бы Оливию, если бы она не успела привыкнуть. - Когда он упал во время операции… Что почувствует молодой, перспективный, амбициозный парень, лишившись работы мечты? Что он будет чувствовать всякий раз, падая на глазах у толпы – в магазине, в аудитории, на вечеринке, – и с ужасом хватаясь за свои безвольные ноги? Что бы он почувствовал, если бы рухнул на глазах у целого зала, выступая на конференции?.. - Это… - прошептала Оливия. – Это больно? - О. Нет, - сказал Дейзи. И запустил ложку в банку с арахисовой пастой. Неровная челка щекотала ему лоб. Из-за этого Десмонд щурился и то и дело проводил ладонью над бровями. – Но это довольно… страшно. У него не просто отнимались ноги. Приступ зарождался в правой височной доле – там, где плодятся галлюцинации, – и Десмонд вдруг понимал, что у него нет ног. Вообще. Он их не видел, и то, что он мог их нащупать, ничего не меняло. Все, что ниже тазовых косточек, исчезало, словно его разрубило пополам гигантской гильотиной. Когда это случалось, Десмонд испытывал приступ животной паники. Тот факт, что это происходит до четырех раз в час (в особо удачные дни – по два раза), не ослаблял его страх. В мгновение ока электрический разряд перекидывался на лобную долю. С этого момента Дейзи не только не видел своих ног, но и не мог ими управлять. В среднем приступ длился сто, максимум – сто восемьдесят секунд. Десмонд не чувствовал боли. Только полную, унизительную беспомощность. Он не мог больше находиться в обществе. Не мог ходить без Реми за покупками или в гости. Из-за таблеток у него началась токсическая ретинопатия, ухудшилась память, нарушилось и без того хлипкое чувство равновесия. Изначально он мог упасть и удариться только во время приступа, но теперь ногам для этого не обязательно было отниматься. Он мог в них просто запутаться. - Почему ты не рассказал? Оливия подняла взгляд, уставилась на Десмонда… и еще до того, как он открыл рот, поняла ответ. - Это стыдно. Должно быть, это мерзко – когда тебя считают рукожопым никудышкой, бьющимся обо все углы. Но еще страшнее, если в тебе видят сломанную куклу. Человека, в мозгу которого каждые двадцать минут случается нейронный блицкриг. Надеть браслет эпилептика и признать, что до конца жизни не сможешь даже ванну принять без посторонней помощи? А может, сесть в инвалидное кресло? Чтобы больше не падать и не ударяться… и не ходить? Дейзи не мог на это решиться. Гордая, упрямая маленькая маргаритка. - Я понимал… – он поморщился. – Понимал, что это ляжет на Реми. Что его будут считать… Оливия закрыла руками пылающее от стыда лицо. - Боже. - Да-да. Будут считать тем, кем ты его считала. Но Реми сказал, что поможет сохранить тайну. Что это важнее, чем косые взгляды и набеги соцслужб. По крайней мере, эти парни проверяют медицинские записи и не выдвигают претензий… - Боже, – пробормотала Оливия. – Мне так жаль… Она почти год была уверена, что Реми – чудовище. И даже тогда; даже сомневаясь в нем; даже подозревая, что он портит Десмонду жизнь и убивает его своей ревностью, она все равно прыгнула к Реми в койку! Оливия резко отняла руки от лица. - Ты знаешь? – спросила она, глянув на Десмонда. – Ты знаешь, что мы с ним?.. Она качнула головой, вдруг растеряв свой пыл. «Ты знаешь, что твой любящий муж, твой рыцарь без страха и упрека тебе изменяет?» Десмонд улыбнулся. Оливия не сразу поняла, что это именно улыбка: уголки его рта приподнялись и застыли, словно он забыл, какую эмоцию хотел отразить на лице. - В последние полтора года у меня либидо устрицы, – признался Дейзи. Каждое слово давалось ему с видимым трудом. – И не той, которая готова плодить новых миленьких моллюсков. А той, которая давно уже издохла, но приросла к днищу корабля так крепко, что и не сковырнуть. Было бы странно, если бы человек с такой болезнью, обдолбанный антиконвульсантами до полной апатии и тремора в руках, смог думать о сексе. Дейзи продолжал говорить, и Оливия скривилась, поджав губы, впившись пальцами в подол платья, словно ее хлестали по лицу. - Я не могу и не хочу трахаться. Месяцами. Годами. Как повезет. Охуенный человек для супружества, не находишь? Они придумали это вместе. Десмонд не понимал, какого черта Реми должен похоронить себя заживо. Если он может и хочет заниматься сексом, какая разница, с кем он это сделает? Дейзи ему доверял. Не сомневался ни секунды; не верил, что интрижка ради секса может перетечь в серьезный роман. Оливия ни разу не видела, чтобы кто-то был настолько уверен в партнере. - Почему я? - Потому что ты – чудесная. И нравишься нам обоим. Внутри всё закаменело. Не от боли… нет. Оливии не было больно. От растерянности? - Это… это подло. - Ты нам тоже, знаешь ли, нервишки пощекотала. Особенно полицией. Оливия подняла на Дейзи взгляд. Восковая кожа, гладкая и бесцветная, как у трупа. Родинка в уголке рта. Он улыбался, и в улыбке этой ей почудился страх. - Я не хотел, чтобы ты… – он вздохнул. Закрыл глаза, переводя дыхание, и закусил бледные тонкие губы. – Чтобы ты знала. Чтобы считала меня… Оливия вспомнила его стихи. Каждую строчку. Вся жизнь Десмонда и впрямь уместилась в спичечный коробок. И он старался не пускать туда никого, кроме Реми. А она вломилась… толкаясь локтями, истеря, считая себя единственно правой. Мысли о жестокости Реми, абьюзе и том, что Десмонда нужно срочно спасать, проникли в голову и жрали её месяцами. И сточили бы под самый корень. Если бы над ней не сжалились. - Прости, – Оливия сказала это неожиданно громко. И встала. Обошла вокруг стола (уголки в войлоке… вот, почему она не почувствовала боли, когда неслась через комнату и ударилась об угол бедром!), присела на пол рядом с Десмондом и опустила голову на его колени. Обняла за ноги, едва не плача, прижавшись к нему, как потерявшаяся девочка. – Прости, что я так вцепилась. Что вытянула из вас это. Но если бы я не… Дейзи понимал. Он опустил ладонь на ее голову – на черные, уложенные в сложную прическу кудри, – и скользнул по ним пальцами. Если бы Оливия была права; если бы ее сосед просто издевался над супругом – она не простила бы себя, оставив все как есть. Она была не таким человеком.

* * *

Покидая их дом, Оливия оглянулась через плечо и спросила: - Он говорил, что хочет развестись. Почему? Дейзи отдыхал в спальне. За время завтрака у него случилось два приступа. Третий – когда Десмонд направлялся к посудомоечной машине. Он сжал пальцы, удержав тарелки и не позволив им упасть на пол; его самого поймал Реми. Легко, словно куклу… вряд ли тот весил больше ста фунтов. Подхватив Десмонда под спину и колени, Реми позволил Оливии взять тарелки из его рук, а затем отнес в спальню. Дейзи прижался к нему, опустив голову на мощное, обтянутое светлой рубахой плечо. Он держался молодцом во время завтрака, но было заметно, что весь этот разговор, все это бесконечное обсуждение болезни его измотало. Оливия вымыла тарелки в раковине, не став запускать посудомойку. Ополоснула чашки. Убрала арахисовую пасту, масло и джем. Она ориентировалась на чужой кухне легко – так, словно была здесь много раз, и собирается побывать еще столько же. Когда Реми вышел ее проводить, она обернулась и спросила: - Он говорил, что хочет развестись. Почему? Реми склонил голову. Оливия вспомнила, как он стоял перед домом, пялясь в ночное небо, словно не хотел заходить в квартиру. Легко ли это – жить с таким человеком? С тем, кого ты не можешь излечить? Кому не можешь помочь? Только продлевать его муки – и еще, и еще, и еще… и так до бесконечности? В этой семье не только Десмонд чувствовал себя беспомощным. - Он считает, что стал для меня обузой, – наконец сказал Реми. Его смуглое красивое лицо было спокойным – словно он миллион раз репетировал ответ. – Считает, что я должен уйти. Бросить его и жить полной жизнью. Оливия обхватила себя руками, вдруг озябнув. Вспомнила ту ночь, когда они с Реми были голыми и бездумными, и его мощное тело прижимало ее к простыням. Он пожалел, – поняла вдруг Оливия. Он пожалел, что согласился на авантюру с сексом. «Легальная измена» не сделала лучше ни ему, ни Десмонду… ни ей. И какой в этом был смысл?.. - Никогда не думал, что он прав? - Думал. Чаще, чем тебе кажется. Реми улыбнулся. Щербинка между его передними зубами была такой… успокаивающей. Словно напоминание: они с Оливией неидеальны, и внешне, и внутренне. Они ревнивы. Глупы. Склонны к ошибкам. Они молчали тогда, когда стоило говорить, и из-за этого дело дошло до публичных скандалов и разборок с полицией. Зато они не молчали сейчас. - Тогда почему? - Потому что люблю его, – Реми взглянул на нее, чуть приподняв густые брови. – Я бы соврал, сказав, что мне не плохо, не страшно и не трудно. Что иногда мне не хотелось бросить всё, выйти на дорогу и шагать в сторону Канады, пока ноги не откажут. Но я люблю его. Разве болезнь что-то меняет?..

* * *

Улица встретила её утренней, свежей, необычной для середины августа прохладой. Оливия вдохнула так глубоко, что в легких закололо, и пошла по дороге – вперед, бог знает куда! – цокая по асфальту каблуками. Джереми Тисдейл не мог выйти на дорогу и бездумно шагать. Может, у нее получится? До начала рабочего дня оставалось сорок шесть минут. Вряд ли этого хватит, чтобы добраться до Канады…