limitless

Феликс никогда не привыкнет к ощущению пустоты в своей постели. Дополнительное пространство было приятным, пока он плакал над фильмами, или катался по полу, вслух проклиная брата. Но просыпаться утром в одиночестве - не та ситуация, которую он мог себе представить. Феликс никогда не привыкнет к прохладе одеял, скользящих по коже, вызывая легкую дрожь в районе поясницы. Проснувшись, он прочитал сообщение брата уже в пятый раз. От кого: Минхо-хён Ты должен присутствовать на моей свадьбе. В конце концов, это наша с твоим лучшим другом свадьба. Может быть, перечитывая это снова и снова, слова исчезнут в его голове, стирая тот факт, что через две недели состоится свадьба, на которую он обязательно должен был прийти еще пять месяцев назад. Теперь же её омрачает неуверенность, и всё потому, что ему необходимо сбежать от позора. Во всяком случае, он одинок для друзей, но не для их семьи. Если Минхо выходит замуж, то почему не может? У него были свои причины. У него были свои сомнения, не говоря уже о собственных недостатках. Он не проснулся, решив разлюбить кого-то, это просто произошло. Он не проснулся, глядя налево и вспоминая тело, что раньше дарило ему тепло, а теперь оставило его в холоде и одиночестве. Он это не выбирал. Ли начал свой день с того, что бросил свой телефон, не обращая внимания на уже треснувший экран, и побежал прямо в ванную. Вода брызнула ему на лицо, мыло стерло с тела грязь, а щетинки зубной щетки поцарапали по эмали зубов. Он вышел из своей одинокой квартиры в костюме, с ноутбуком в портфеле и парой наушников в ушах. Если бы рок-группы могли смыть шум вокруг него, может быть, они могли бы и заглушить его заботы, тоску и грусть, оставляя их вдали. Он не хотел никого упустить. Не говоря уже о нем.

***

Он опустился на излюбленное место в кафе благодаря любимому бариста Ким Сынмину. На лице Сынмина было ужасное выражение, которое, вероятно, отбрасывало непонимающий взгляд на Феликса, увидев его слишком нарядным для того, чтобы просто выпить чашку ромашкового чая, напрячь пальцы от непрерывного набора текста и пожаловаться на боль в пояснице. Мин поставил любимый чай парня на стол, заставив его поднять взгляд с легкой улыбкой на губах. Он пытался. – Ёнбок,― Сынмин использовал его корейское имя, ещё и с таким тоном, что Ли бросил на него пронзительный взгляд, ― или Феликс, мне всё равно. Находясь в кафе в своем ужасном костюме, ты не напишешь историю любви в кофейне. Феликс лишь кивнул головой, не отрывая глаз от экрана монитора и просто сосредоточившись на том, как моргал курсор. Запах чая задержался в его ноздрях, атмосфера комнаты добавилась к чувству одиночества в животе, и, наконец, Сынмин выдохнул и сел прямо перед ним. Пальцы чесались прикоснуться к клавиатуре ноутбука. Слова сталкивались в его голове, буквы создавали фигуры и образы, которые, как он знал, мог создать только он. Точки, запятые, стихи, грамматика, сравнения и расширенные метафоры — его руки лежали на краю стола. И вот уже левая и правая рука зависли над серой краске и царапинах на ней; он начал печатать.

Правда в том, что То был костюм и новый вид классического кофе. То был абсурд и тишина, что заставили нас щелкнуть. Две странные души по разные стороны Встретились, чтобы попробовать чашку того, что все так не любят. Это - чаша нашей истории, Чаша нашей любви; Две странные души потеряли контроль Прощаясь с такой нежеланной Горечью Истории нашей любви.

– У вас есть новые виды кофе? – Феликс пробормотал так, чтобы Ким услышал его, и ответил, не повинуясь командирскому взгляду, брошенного в их сторону менеджером кафе, Чанбином. Сынмин не знал, сказать ли ему правду просто для того, чтобы позволить разуму своего друга создать хаос, или просто солгать и взять на себя ответственность за его здравомыслие. Он прислушивался к щелкающему звуку нажимаемой клавиатуры снова и снова, и каком-то смысле это успокаивало. В предположительно очень напряженный день Феликс решил снова провести время в том месте, где его преследует память, где каждое воспоминание – единственная причина существования его произведений. Мин прикусил язык и расстроенно вздохнул. — Ты знаешь, что тот эксперимент Чанбин-хёна с кофе не заставит его вернуться, верно? Феликс знал. Но это не значит, что он просто перестанет пытаться. Он проснулся, не забыв положить приготовленную еду в холодильник на случай, если Хёнджин вернется. Он проснулся, не глядя куда-то мимо прибранной в шкафу одежды, медленно сваливавшейся вниз. Он проснулся, не чувствуя себя нелюбимым. Он может ошибаться. А может и нет. Но для него это уже не имело значения. — Я знаю, Сынмин, — он стиснул зубы, говоря себе под нос. Раскаяние готово вырваться из его горла. Он не выдал этого, потому что Ким этого не заслуживал, - но этот кофе действительно заставляет меня писать больше. Оправдание.

***

Кофе был ужасен, и он точно не хотел бы пробовать его снова, потому что знал, что Чанбин сделал это лишь для того, чтобы позлить его, и в каком-то смысле говоря прекратить работать. Но Феликс всё же выпил его полностью, ожидая приободряющего его вдохновения и написать оставшуюся часть книги. В конце концов, Чонин не перестанет приставать к нему по этому поводу. Это было обычное местное кафе в центре города, которое он часто посещал из-за бесплатного интернета, технической воды, туалета рядом и своего друга Сынмина. Естественно, он стал ближе и к Чанбину благодаря их обмену взглядами, улыбками и теми связями, которые они создали за последние два года. Может быть, это была его вина, что он вспомнил кого-то другого в фигуре Чанбина со скрещенными на груди руками. Бросив последний взгляд на время автономной работы своего ноутбука, он поднял голову и облизал потрескавшуюся губу. — Ёнбок, клянусь, Чан-хён не оставит меня в живых, если ты продолжишь это делать, – лицо Чанбина было полно беспокойства, и Феликс чувствовал, как оно исходит от этого невысокого роста. Он начал думать: чем он занимался? Из-за чего Чан мог разозлиться? Что было в том, что он находился в этом кафе среди грохота посуды и посуды, выпивая напиток за напитком, пытаясь писать с уязвимостью своего сердца? — Я просто пью твой неперевариваемый кофе? – он почувствовал ещё одно желание почесать кончики пальцев об клавиатуру. Он почувствовал, как что-то обжигает его грудь, раскрывая его, позволяя своим эмоциям выплеснуться в пустыню. Он чувствовал потребность писать, — Вообще-то, подожди… Он нажал кнопку «игнорировать» на своем ноутбуке и надеялся, что нажал функцию автосохранения в выбранном им приложении, прежде чем начать печатать, считая хрипы Чанбина и бесполезные призывы Сынмина. Он чувствовал в этом что-то знакомое, будто он делал это снова и снова, без сбоев.

Этот голос вывел меня из транса. Он вырвал меня из мечтаний. Это был голос, который я слышу так часто Даже зная, что это не ты. Это был голос, который мне стыдно желать: ведь он не чужой, а твой. – голос

— Ёнбок, Хёнджин не появлялся здесь несколько месяцев. — сказал Чанбин, посылая мягкий взгляд фигуре Феликса. Имя потрясло его. Имя Хёнджина всегда действовало так на него. — Я сказал тебе, хён, я здесь, чтобы писать. ― это правда. Хотя бы частично. Потому что, прежде всего, он был там, чтобы написать о Хёнджине. Его слабая улыбка подтолкнула Чанбина к противоположной стороне прилавка, чтобы обслужить заказ нового клиента. Солнце снаружи начало садиться. Уличные фонари начали мигать, сигнализируя о том, что день вот-вот сменится ночью. День скоро закончится.

***

Кому: Минхо-хен Я не могу прийти. От кого: Минхо-хён Ёнбок, я знаю, что это было тяжело, но мне бы очень понравилось, если бы мой младший брат был здесь, на моей свадьбе. Кому: Минхо-хен Я не думаю, что вынесу, если наши родители поймут, что мы с Хёнджином давно расстались, и начнут пытаться выдать меня за человека, который мне не очень нравится. От кого: Минхо-хён Ничего подобного, Ёнбок. Они просто хотят, чтобы ты был счастлив. Кому: Минхо-хен Но мое счастье не в браке. От кого: Минхо-хён Я знаю. Но в чём же тогда твоё счастье? Горький смех сорвался с кончика его языка. Он хотел подавиться этим и позволить ему перестать двигаться и барахтаться в своей маленькой квартирке. Как бы он ни ненавидел тот факт, что его дом уже окутан холодом, о существовании которого он не подозревал последние три года, он не мог просто заставить себя покинуть его. Он утешал себя, наблюдая за самыми неинтересными вещами в своей квартире: находил остатки их любви в кусочке цветочной вазы, наполненной самой непокорной водой, которую он когда-либо видел, собирал воедино часть воспоминаний, которыми он поделился с Хёнджином вместе с тенью, оставленной шкафами его книг и полками. Он это не выбирал. Он не проснулся, вдруг спросив, что и как чувствует к нему Хёнджин. Он не просто проснулся однажды, почувствовав себя таким неполноценным, несмотря на руки, которые раньше наполняли его, и губы, которые заполняли его собственные промежутки. Он не решал разлюбить.

Игра. Все моменты, С тобой разделённые. Я не хотел конца, И не было причин. Я не хотел конца. И, назад обернувшись, я понял: Я был самым счастливым с тобой. Игра. Это так. – игра

Феликс провел по угловатостям своего запястья, поворачивая его, чтобы лучше рассмотреть свою кожу, на которую падают солнечные лучи, словно оставляя след, пропитанный медом. Он не мог не желать, чтобы наступило завтра, и следующие дни, и дальше — просто чтобы уйти от этого дня. Ему было немного тяжело, потому что все, казалось, напоминало ему о Хёнджине. Но он выбрал это. Он хотел этого. Он разлюбил, и это нормально. Он написал окончание их истории, и это нормально. Ведь именно так он и жил. Он мог начать роман и закончить его. Хорошие истории заслуживают своего финала. Он поднял собственное тело на ноги и начал готовиться к своему дню.

***

Он всегда считал этот книжный магазин своим убежищем. Если бы он был окружен деталями, заставляющими его исследовать места, которые он никогда не думал, что сможет найти, он чувствовал, что может преодолеть любой спад и, наконец, начать печатать то, что заставит его закончить книгу, которую Чонин, его издатель, ждал от него. Он мог бы быть в кафе, где Сынмин и Чанбин внимательно изучают его и его существование, но на этот раз он не ждал, пока кто-нибудь разделит с ним новую чашку кофе, специально приготовленную Чанбином, и не ждал, когда кого-то, кто заведет с ним разговор и расскажет, какой сегодня прекрасный день самым обычным, но поразительным образом. Он мог бы быть в том месте, где они впервые встретились с Хёнджином, но вместо этого он находится в том месте, где они с Хёнджином впервые поцеловались. Для него было почти комично то, как он продолжал возвращаться в места, на которых остались следы потерянной любви, будто не он был, первым, кто разорвал их отношения. Он не извинялся за это — он просто сожалел. Сожалел о том, что его жизнь совсем не похожа на то, как он пишет. Он не мог нажимать клавишу возврата и очищать страницы, которые казались ненужными, не мог просто перефразировать слова, которые излагал, и делать из них что-то новое. Он сожалел, потому что не был главным героем книги, которую жизнь писала для него. Сбоку от книжного магазина стоял высокий табурет и длинный стол, предназначенный для чтения. Пьедестал стола, дуб, который был использован для его изготовления, блеск лака и маленькие лохмотья, выросшие в соответствии с его возрастом, сыро поприветствовали его. Он подошел к нему и позволил убаюкать себя его чертам, символизирующим гораздо больше, чем то, что предлагали его глаза. Механизмы разума сработали, удвоившись от первого прикосновения его кожи к ее гладким линиям, а когда он положил ладони на него - оно почти заговорило с ним.

Мои пальцы противились кожи твоей поверхности. Противились, словно никто другой. Это огонь, что почти сжигал. Но больше, чем этого, Было слов, разговоров между нашими оболочками. Мы говорили без слов. Мы говорили не говоря. – кожа.

Его пальцы сжались, суставы издали хруст. Сила, которую он излил на свою руку, кричала. Были раны, нанесённые словами, и оставленные на той или иной странице своего дневника. Кровавые стихи, написанные на кровати под приглушённым жёлтым светом Джаз играл в комнате, сопровождаемый шагами людей, которые торопились входить и выходить из оживленного, но мирного магазина. Мягкие мелодии хай-хэтов и разорванные цепочки слов достигали его слуха, пока один отчетливый вздох не вырвал его из замаскированной агонии. ― Феликс, ― его звали по имени, он знал, что это было. Но все, что он почувствовал – это прикосновение к его правому плечу, которое заставило его оглянуться. Там был Хёнджин. Из плоти и крови.

***

— Я тебе помешал? – Хёнджин был таким же, как и в его воспоминаниях. Он был по-прежнему был энергичен, выбор одежды явно подчёркивал пропорции его тела, и в этом маленьком, украшающем его личике таилась пара бровей, царившая над глазами, в которых он хотел утонуть, острый нос, сравнимый с теми изображение пейзажа на обложке хайку, и пара губ, которые выглядели так, как он представлял, как раскрываются лепестки цветущей сакуры. Хёнджин был его метафорой. ― Что ты здесь делаешь? ― он вытянул слова изо рта, не собираясь отвечать на его вопрос. Его пальцы все еще оставались над блокнотом. Хватка медленно ослабевала, и ручка перекатилась через край, угрожая упасть и покатиться в направлении Хёнджина. Хёнджин не улыбнулся, но и не нахмурился. Его губы образовали прямую линию. Один край к другому, точно указывая начало и конец. Розовые и пухлые, почти опухшие. Рука, коснувшаяся его плеча, не разжалась — тепло ладоней Хёнджина растопило лед тела Феликса, который не шевелился и не мог сдвинуться с места, и сжала его, как напоминание о том, что Хёнджин был не просто плодом его воображения, а настоящим человеческим существом. — Мы с Джисоном встретились всего час назад, — Хёнджин не стал лгать. Он не думал, что ему это нужно. И я ловлю себя на том, что возвращаюсь в этот магазин по крайней мере три раза в неделю. ― Впервые на этой неделе? ― Феликсу хотелось сказать что-то еще, спросить что-то еще из любопытства. Но он этого не сделал. Он боялся. Вместо этого он спросил что-то другое. Что-то, на что он не думал, что ему нужен ответ, но поднял его со стула, когда услышал. — На самом деле, третий раз, ― голос Хёнджина дрогнул на последнем слоге, и Феликс это заметил. Он хотел положить свою руку на руку Хёнджина, нарисовать на ней неведомые фигуры, может быть, слегка содрать его кожу и плоть, провести большим пальцем по его ногтевым пластинкам, переплести свои пальцы с его пальцами, завершая друг друга: Феликс – как вторую половинку Хёнджина, а Хёнджин — Феликса.. Разлюбить никогда не было выбором. Феликс не думал, что Хёнджин решил так разлюбить его, несмотря на все то, через что они прошли. Феликс не думал, что решил разлюбить Хёнджина, несмотря на то, что все его частички он старался держать при себе, потому что был таким эгоистичным. Увидев Хёнджина во взглядах, разделяющих их всего на несколько сантиметров, в нем пробудилось что-то, что, как он думал, давно ушло. Он не чувствовал обычного стука в груди и скручивания, от которого подгибались колени, не чувствовал, как его мочевой пузырь переполняется, что заставляя колебаться при каждом шаге, не чувствовал той любви, которую раньше испытывал к Хёнджину. Он знал, что любит Хёнджина. Он знал, что Хёнджин любит его. И, возможно, именно поэтому все, что он чувствовал, было растяжением его груди, словно струны в его сердце рвались на части, ожидая, когда они разорвутся на две части, оставив одну сторону на попечение Хёнджина, а другую — ему.

Я возвращаюсь к местам Что заставляют чувствовать вновь То, что привычно. Я хожу туда снова и снова: хочу оставить там свою частицу. И их истории стать частью. Потому что только так Я отпущу это, Переживу. Но, по крайней мере, Я жив. Не там, не с тобой. Но с чувством тебя. — история.

― Джисон рассказал мне о свадьбе Чан-хёна и Минхо-хёна, ― Хёнджин даже не отводил глаз, когда говорил, Феликсу от этого было больно. Он не мог ничего ответить,не считал это необходимым. Ли даже не ожидал, что даже если он выгонит Хёнджина из своей квартиры, сам Хёнджин никогда не уйдет из его жизни. Но это было не плохо. Он не думал, что это плохо. Как он мог? Хван медленно убрал свою руку с плеча парня, и Феликс прочувствовал каждое её движение. Это происходило в замедленном темпе, как он обычно описывал в своих рассказах, и обязательно вызывало у него жжение в глазах; теперь тонкая плёнка слёз появилась на них. Прежде чем он успел подавиться комом в горле и слезы покатились по его щеке, Хёнджин уже улыбнулся ему. Это была такая умиротворяющая улыбка. Улыбка, в которой не было столкновений волн, раскаяния и путаницы. Эта улыбка всегда утешала его — и раньше, годами спустя. Эта улыбка дала ему так много: столько мужества, столько любви, что он не знал, что заслуживает этого. Это была улыбка, которую Хёнджин с готовностью подарил ему, не прося ничего взамен. Просто улыбка, просто знак. Он был здесь. Он был не просто плодом его воображения. Он был не просто словами, которые писал на бумаге. Хёнджин стоял здесь и улыбался Феликсу. Обрети немного надежды, Феликс. Он услышал это, несмотря на видимое напряжение на губах Хёнджина. Ты можешь это сделать. Я всегда верю в тебя.