limitless

Феликсу всегда казалось, что в кафе, как таковом, нет ничего особенного. Любое место могло дать ему соответствующее количество тепла, соответствующее количество холода, оставляя его теплым на ощупь без песчинок в его крови. Что угодно могло быть подсказкой, могло быть источником его воображения. Что угодно могло быть объектом его стихов, могло быть частью его рассказов. Что угодно — просто что угодно, могло быть чем угодно, если бы он действительно этого хотел. Следовательно, если увидеть себя перед стеклянными панелями, расположенными прямо поперек высоких табуретов в дальней части комнаты, с паром от капучино, размывающим его лицо, было достаточным событием для того, чтобы он что-то написал, и вышло что-то вроде этого:

Я прячусь здесь, Скрываясь в паре надо мной. Я был пойман горстью печалей Когда лишь взглянул на тебя. Хватит подачек. Я не люблю тебя, сказал я тогда. Всё пеленой дыма окутано. Я не люблю тебя, я повторил И в этом дыме от тебя скрывался. Я не люблю тебя, я умолял. Но пар рассеялся И обнажил меня… – пар.

— Феликс, — пробормотал Хёнджин своим низким голосом, звук которого полностью тонул в оживленной болтовне, окружающей их. Но Феликс научился слушать его даже в самом оглушительном шуме, — я не отниму у тебя много времени. Ли мог видеть, как к этому моменту кончики ушей парня покраснели. Поначалу это было забавно – мимолетно осознавать, что он всё ещё может легкомысленно смутить Хёнджина. Феликс также мог видеть пальцы Джина, обвитые вокруг чашки, дважды подумав о внезапном жжении, которое он, вероятно, почувствовал из-за того, что внезапно содрогнулся. Хёнджин положил руку прямо рядом с ним. ― Отнимай, сколько хочешь, ― ответил Ликс. Цветовая палитра их отражения была сравнима с фотографией, сделанной десятилетия назад. Она почти соответствовала цвету напитка, который они пытались влить себе в горло. Феликсу хотелось большего — губ, пальцев и тела Хёнджина, больше всего на свете — но он ничего не сказал. Как будто образ его и Хёнджина, сидящих бок о бок, не смотрящих друг на друга и заставляющих себя смириться с тем, что происходит, может снова затолкать подальше гнетущую тоску. Феликс хотел дорожить этой фотографией, этим образом. Ему хотелось прижать это к груди, к сердцу, воображая, что в настоящем у него нет ничего, кроме этого, ибо в прошлом он делал все, что мог. Это был образ того, что он хотел иметь — Хёнджин, кофе и его стихи — и ожидать, что люди на этом изображении будут такими же. Но образы и реальные люди несопоставимы. Он бы хотел, чтобы образы оставались неизменными, но люди меняются. Меняется и их отношение друг к другу. — Ты идешь на свадьбу Минхо-хёна? ― Хван вытягивал из себя слова, язык выкатил последний звук, сделав его расшифровку почти невозможной. Феликс был застигнут врасплох. Конечно. Он хотел сказать. Это свадьба моего брата, на которую мы хотели пойти вместе, о которой ты просил меня предупредить тебя. Хотелось кричать. Но люди меняются — Феликсу больно думать об этом. Люди меняются, люди меняются. Хёнджин был одним из них. ― Я не могу. ― Ликс услышал, как заикается. Всего три слова, и каким-то образом они стали теми словами, что тяжело произносить, – Я просто не могу. Он не хотел возлагать большие надежды. Прошли месяцы, прежде чем он смог увидеть Хёнджина, выглядящего так, словно он даже не пытался забыть о Феликсе — это произошло само собой. Он не хотел испытывать желание поцеловать Хёнджина, оказаться в его руках, искать утешения у человека, который раньше причинял ему боль, и у человека, которому он тоже причинял боль. Бывшие любовники обычно так не делают. ― Я пойду с тобой. ― но они были не просто бывшими любовниками. Они любили друг друга больше всего до того, как стали бывшими, и веса этого заявления было достаточно, чтобы подавить в нем волны боли, которые грозили заставить его плакать, — Я просто… ― Хёнджин, возможно, пытался оправдаться, даже если Феликс этого не хотел, — я больше ни о чем тебя не спрошу, Феликс. Я просто хочу быть рядом с тобой. Для него. Для Феликса.

***

Разлюбить. Если бы Феликс подумал о том, как он разлюбил Хёнджина, он не смог бы придумать ни одного ответа. Хёнджин был идеален. На самом деле, когда он смотрел, как тот везет его по городу, не имея конкретного пункта назначения, он все еще смотрел на Хвана так, как будто он был самым красивым существом в мире, и что ему повезло, что он у него есть, даже если их история уже подошла к финалу. Не получилось бы разлюбить только потому, что он так решил. Он этого не планировал, даже не пытался думать о таком. Он был счастлив с Хёнджином. Даже когда тот опустошил его бутылку шампуня, не сказав ему об этом, и пришлось выбирать новый в магазине, он был влюблен в него. Даже когда Хёнджин шнырял у него за спиной, пытаясь увидеть слова, составляющие ровные строки, заставляя его нажимать не на те клавиши и путать строфы, он был влюблён в Хёнджина. Он ничего не мог сказать против него, потому что Хёнджин не обращался с ним плохо. Хёнджин был таким идеальным, и это ранило Феликса. — Почему ты не пил кофе раньше? – он не хотел спрашивать так много, ему не нужно было выглядеть таким напряженным, но всё складывалось именно так. ― А ты? ― и с этим ответом Хёнджина он понял, что выводит того из себя.

Любить кого то – Словно пробовать соль, Ты ожидаешь лишь сладость. Любить кого-то – Словно пробовать свежий рис В ожидании холода. Это может ранить, я знаю. Но если это ты – Рань меня. Сделай сквозную рану. ― соль

Рука Хёнджина на рычаге переключения передач дрожала, Феликсу хотелось обнять его. Глаза Хвана метались, не понимая, смотреть ли ему на дорогу или на Феликса, а Ли хотел смотреть на него в ответ. Губы Хёнджина открылись в готовности сказать пару слов, но тут же закрылись, вероятно, боясь причинить вред второму. Феликс хотел пострадать. ― Разве он не стал причиной, по которой мы сегодня встретились? ― Фел прикусил губу. Его зубы на губах пробудили в нём воспоминания. Ощущение выстрела, покусывание и влажное пятно на его губах. Но вместо возбуждения оно лишь обожгло его. Этим ответом он имел в виду две вещи. Дело было не в простоте этих слов, когда Хёнджин притащился в тот угол кафе, а в его немой комичной мольбе: «Выпей мой кофе, идиот, поговори со мной, посмейся со мной, ведь на этот раз я позаботился о том, чтобы он не был таким горьким, как раньше.» Он не выбирал разлюбить. Это даже изначально не было выбором. Он просто это сделал. Они сделали. — Феликс, — тяжело выдохнул Хёнджин. Он был напряжен, почти взволнован, и от того, как он сжимал руль, на его костяшках пальцев образовались белые пятна, - ничего не будет, как раньше, ― он почти прошептал это. Феликсу хотелось плакать. Ему хотелось отдернуть руки от бедер и прижать ладони к глазницам. Он хотел перестать придавать значения словам Хёнджина. Но Боже, он писатель и поэт. Что еще он может сделать, кроме того, чтобы интерпретировать слова Хёнджина по своему вкусу? ― Да, знаю. От кого: Минхо-хён Джисон сказал Чану, что ты пойдешь с Хёнджином? Кому: Минхо-хён Я должен идти, верно? От кого: Минхо-хён С Хёнджином? Кому: Минхо-хён Я в порядке. От кого: Минхо-хён Я не об этом спрашивал, Ликси. Чанни тоже беспокоится об этом. Кому: Минхо-хён Да, с Хёнджином, и скажи Чан-хёну, что я в порядке. Не переживай. От кого: Минхо-хён Ты идешь с ним на свадьбу? Кому: Минхо-хён На твою свадьбу, хён. В этом разница.

***

— Хёнджин —

Хёнджин бросил ключи на стол возле своей кровати. Пакеты с его едой, вероятно, гнили в углу комнаты, но он не хотел зацикливаться на этом. Он хотел взять свою камеру и что-нибудь с ней сделать, хотел запечатлеть образ, хотел сохранить память, ведь его разум не мог сделать этого ради его же здравомыслия. Может быть, так Феликс и останется, Феликс предпочтет остаться. Он может снова вернуться домой к теплым объятиям и лишающим воздуха поцелуям. Он может снять пальто и дотронуться руками до спины. Увидев Феликса, он отпрянул от того места, где, как он думал, находился. Прошли месяцы, и этих месяцев, вероятно, было достаточно, чтобы заставить его двигаться дальше — потому что он двигался вперед, он знал, что так и было — и перестать оглядываться на места, которые все указывали на то, что он хотел быть Феликсом. Он не выбирал разлюбить. Почему он? Любовь к Феликсу была лучшей частью его жизни, любовь к Феликсу показала ему столько смысла, что простые фотографии, сделанные им, не смогли бы показать его. Любовь к Феликсу перевесила всё, что он раньше любил делать. А когда они с Феликсом расстались, ему больше нечем было заняться. Он порылся в своем шкафу и взял свое ценное имущество в свои руки. Он вытащил его из футляра, провел пальцами по выступам на боковинах, указательным пальцем задержался на кнопке питания. Несколько месяцев назад он уединился, скрывая чувства к Феликсу в своем шкафу. Может быть, если бы контрастирующих цветов одежды было слишком много, то, бомбардируя её темными оттенками по мере того, как она накапливалась и накапливалась, он смог бы перестать тянуться к единственному, что у него осталось от Феликса. В нем было немного нерешительности. Он неохотно убрал палец с кнопки питания, но ощущение, которое он испытал, когда Феликс уставился на него, распирало изнутри, защищая от порывов, но заставляя жаждать большего. Больше Феликса, больше того, что у них было раньше. Он нажал кнопку включения. Я не могу писать стихи, как ты, Феликс. Единственное, что я мог сделать, это сфотографировать и сделать что-то с этим. Но теперь, когда я смотрю на наши фотографии, я не больше не могу сделать новые, те, что ты никогда не увидишь. Всё, что у меня есть, это твоя фотография, воспоминание. Ему было близко запечатление образов, ведь они, кажется, живут вечно, и, возможно, это правда. Но он не хотел, чтобы Феликс вечно был лишь образом. Он хотел, чтобы Феликс жил с ним, любил его, занимался с ним любовью, только с ним. Он не решал разлюбить Феликса. Он просто предпочел Феликса своей любви к нему.

***

Он проснулся от обычного запаха гниющих фруктов на кухонном столе. Его напарник по работе, Джисон, бомбил его телефон. Звонки за звонками, сообщения за сообщениями, он даже не стал на них смотреть, а просто потащился в ванную. Он уставился на себя. Прямо здесь и сейчас. Как бы он ни хотел перестать думать о Феликсе, он не мог. Дни до свадьбы Чана и Минхо кажутся всем быстротечными, но не Хёнджину, упивающемуся ненавистью к себе. Сказать Феликсу, что он будет его «плюс один» на свадьбе, было не спонтанным решением. Это было тем, чего он хотел для себя. У него возникло искушение посмотреть на Феликса. На всё, что Феликс мог ему дать. Если тогда он не мог добиться, чтобы Феликс согласился на его предложение, то, может быть, просто увидеть Феликса в центре суматохи, одетого в темный костюм, с зачёсанными на макушке волосами, с кружевами и цветами вокруг него, Хёнджину было бы достаточно. Он не выбирал это. Он не решал полюбить Феликса внезапно, с течением времени всё глубже влюбляясь в него. Он не хотел чувствовать себя настолько счастливым с Феликсом, чтобы купить тонкое серебряное кольцо в надежде выйти за него замуж. Он не хотел видеть пренебрежение на лице Феликса, заставляющего его чувствовать, что он сделал недостаточно. Он не хотел слышать, как голос Феликса ломается от одного единственного слова, которое сокрушило Хёнджина больше, чем что-либо другое. ― Нет, блять. Хёнджин, прости, нет. Смех вырвался из его груди и застрял в горле. Он выглядел таким несчастным, наблюдая за собой перед зеркалом, как будто его отражение могло сделать больше, чем то, что он делал раньше. Было ли ему достаточно? Стоило ли он тех лет, что они провели вместе? Стоил ли он даже слез, катившихся по щекам Феликса? Но, черт возьми, он ничего не мог с собой поделать. Хёнджин ничего не мог с собой поделать. Потому что настоящий вопрос, которым он задавался, был гораздо больше, чем вопросы, которые он задавал своему изуродованному образу пара и влажности. Моему разуму не хватало ясности, он будто говорил мне, что именно такова была наша любовь на протяжении всех лет, что мы провели вместе. И я думал, что я в порядке. Я имею в виду, я должен быть, верно? Но увидев себя таким, я задумался, как мне после всего нездоровится. А теперь скажи мне, Феликс, стоил ли я всех стихов, написанных тобою для всеобщего прочтения? Он закусил губу и сдержал слезы, которые образовались в уголках его глаз. Блеск расширился за счет желтого мерцания, вызванного искусственным светом. Жемчуг слезы украсил его щеку и в конце концов приземлился на шею. Он не мог не сморгнуть безумие из себя. Клик. Он сфотографировал себя на память, и всё из-за того, что увидел Феликса в своих воспоминаниях.