Одним целым

Мокро и холодно. Дилюк дёргает руками, но те только отдают по всем костям болью. Наручники крепкие, попробуешь сломать — заместо них сломятся кости. Мокро ему не от помещения подвала, нет, в его особняке подвал всегда славился чистотой и сухостью для выдержки бочек вина. Мокро от чувства стекающей крови на затылке, горячие капли по холодной — от пота — коже пропускают мурашки и заставляют свести лопатки от щекотного чувства. Рукам становится ещё больнее. Дилюк в таких ситуациях был сотни раз: сотни раз к его горлу приставляли нож, связывали на полу, вонзали в тело мечи, вспарывали кожу где только можно и чем только угодно, отбирали Глаз Бога, но каждый раз он выкручивался и возвращался домой живым, хоть и по локоть в крови. Большая часть той крови принадлежала самому Рагнвиндру. Но чтоб быть запертым в подвале своего особняка... Он бы мог внести это в свой негласный список самых идиотских и негероических смертей. Как было бы глупо сейчас умереть от потери крови, покуда вязкая, мерзкая, по запаху тошнотворная субстанция продолжает течь, пачкать белую — только стиранную горничными, причём — рубашку. — Удар тупым предметом и со спины. Раз уж бьёшь так, то лучше насмерть. Дилюк честно не знает с кем он говорит. Руки крепко скованы за спинкой старого стула, ноги привязаны слишком уж туго к деревянным ножкам, а живот тоже перетягивает бечёвка — не повернуться ни капли. Но он знает. Он чувствует, что тут есть кто-то. — Прекрати паясничать и говори, что тебе нужно, трус. — Вы, господин Дилюк. Мне нужны только Вы. Слабый ветерок проходит со спины — от кровавых дорожек становится холодно. Дилюк дрожит, Глаз Бога где-то неподалёку, но не греет. Вместе с холодом знакомый голос пробирает льдом до костей. — Ах, рубашка запачкалась! Простите, я куплю Вам новую, Вы только... — Венти. Не бард, не пьяница, не Барбатос и не Анемо Архонт. Выплюнутое ядовито, чтоб убедить себя в отсутствии собственного испуга — да не боится он, — имя звучит по-иному. Для Венти — потрясающе красиво звучит, что на невидном Дилюку лице цветёт улыбка. — Назовите меня так ещё раз. — Я не играю в глупые игры. Ты... Помоги мне выбраться. — Боже, господин Дилюк, сегодня пойдёт красный снег! С чем же Вам помочь? — Венти лукавит, укладывает руку поверх чужого загривка и стирает — кожу пачкает — кровь с бледности аристократической. — Выбраться из этого. — Из чего? — голос полон непонимания. Ироничного. Как Венти всегда и делал. — Я привязан к стулу и руками скован, из чего я ещё могу выбраться? — Дилюк раздражается на такой глупый вопрос слишком быстро. Конечно, он же сейчас не сидит с разбитой головой, прикованный намертво к старому стулу, что служил особняку лет пятьдесят назад, у него всё отлично. Только вот, вместе с раздражением Дилюк чувствует облегчение. Тут же есть Венти, а для Бога подвластно всё. — Как грубо! Я Вам помогу, но только при одном условии... Хм-м. — Шаги Венти начинают отражаться эхом от подвальных стен, покуда он расхаживает за спиною Дилюка. — О, я придумал! — Что, годовой запас вина? Безлимит на алкоголь в таверне? — конечно же, он шутит. Но заслышав следующее думает, что лучше бы не шутил. — Попросите ещё раз! Но только правильно, как воспитанный аристократ. Ну, где моё пожалуйста? — У меня абсолютно нет времени играть в твои игры... — Дилюк вздыхает, пытаясь посмотреть на Венти, что стоит позади него. — Нашёл время. Пожалуйста, помоги мне выбраться. Я удовлетворил твои потребности? Венти хихикает так невинно и глупо, словно бы сейчас подшофе рассказывает глупый анекдот про улитку. И Дилюку сейчас немеренно легче — чувство свернувшейся в ком тревоги расползается. Неужели ему стало легче от смеха заядлого пьяницы и надоедливого барда, что извечно в дни, когда у винодела хорошее настроение, желает задержаться допоздна и болтать о всякой несусветной чуши? Куда там — он на подкорке сознания понимает, что ему стало бы легче, будь тот кто угодно, чьего имени и лица он знает и относительно.. мог бы доверять. Но не признаётся себе и воротит морально нос — от принципов кисло. — Будь у меня ракушка, я бы записал эту фразу и слушал бы перед сном. Попросите ещё раз? Простите, это так необычно и забавно! — Венти явно позади Дилюка вскакивает радостно. — Если ты собираешься так и дальше, то я выберусь сам без твоей помощи. Больно нужно было. Лёгкость никуда не девается и Дилюк чувствует себя как обычно, словно бы снова втянут в эти бессмысленные и глупые споры пьяниц, которые вечно затевает Венти. Он в обычной манере раздражён, но не так, чтоб гнать — только показать эту очевидную маску безразличия и злости. Какая ирония, что Венти видит это насквозь. И насквозь — теперь органы — Дилюка видит длинный кинжал, пускающий по остаткам белой части рубашки красные — яркие-яркие! — ручьи. — Мне было бы очень грустно, если бы я не услышал этого ещё раз. Вам холодно? Вы такой бледный, выглядите очень болезненно... Венти глядит прямо в лицо, в красные, под цвет рубашки и волос, глаза, с печалью, тоской, испугом — переживает. И в ответ на него смотрит испуг. Животный страх, обитающий только в самой глубине сознания и нежданный всаженный нож — буквально — в спину. Животный страх, которого не видывал ни единый враг, не видала Матушка Смерть, лезущая в глаза, уши, ноздри и рот удущающе, не видывал даже отец на последних секундах — никто. Но теперь его видит простой бард, что прослыл, так-то, божком. — Эту рубашку уже не отстирать... Думаю, у Вас найдётся запасная! Хотите, я потом помогу найти? Дилюк молчит, как воды в рот набрал. Ах, поправка — крови. Его тошнит, отвратительно тошнит, кровь бежит без прекращения и вызывает рвоту. Ему омерзительно тошно от этого вкуса, отчего становится ещё хуже. — Молчите... Пожалуйста, не игнорируйте меня, господин Дилюк! Я правда хочу помочь, ну... — Венти словно бы канючит и выпрашивает любимую игрушку, складывая руки в молящем жесте. Дилюк молчит. Как крови в рот набрал. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Скажите, что Вам можно помочь! Это я из искренних побуждений, мне от Вас не нужно ничего в ответ, ехе. Я правда-правда хочу сделать для Вас что-то хорошее. Дилюк молчит. Как крови в рот набрал. — Знаете, молчание очень угнетает. Вы не хотите моей помощи? — Венти обидчиво дует губу. — Скажите честно, я тут же отстану! Дилюк молчит. Как крови в рот набрал. — Я же прошу, скажите честно! Дилюк не молчит — громко кашляет и тяжёло дышит после сильной пощёчины. Кровь оставляет на дорогом — а это было наследство от отца... — ковре огромное пятно. От тошноты это не избавляет, эффект головокружения после такого удара набирает оборот и Дилюку кажется, словно бы его выворачивает наизнанку. — Почему Вы молчите? Я неправильно что-то говорю, да? Скажите! И Венти ударяет ещё, ещё больше, грубее, сильнее, капли крови летят уже с разбитого носа и губ — сколько сил в этих на вид хрупких руках? И сколько сил в Дилюке, что так упорно молчит и даже не поднимает взгляда. — Прекратите! Удар. — Уже! Удар. — Молчать! Удар. Дилюк сплевывает на пол зуб и очередной сгусток крови. Дороговизна ковра уже не заботит. Он не знает что отвечать Венти, он не знает что сказать в такой ситуации, он не знает ничего — растерян впервые в жизни так сильно. Вместо слов из горла вырывается хрип и забавное — для Венти — бульканье. Дилюка тут же снова рвёт кровью. Как хорошо, что он не успел поужинать перед этим. — Что я могу сказать ещё, кроме «почему ты всадил в меня нож»? Дилюк даже не говорит, а выкашливает слова вместе с растоптанной геройской гордостью и кислым ядом. — Ах, точно, по этой причине Ваша рубашка теперь непригодная... Я придумал! Давайте тогда её снимем, чтоб больше не запачкать? Дилюку хочется сейчас потерять сознание и просто умереть, даже если со стыдом и слабостью, когда он не сумел предотвратить такую простую, идиотскую смерть, но как назло темнота даже не ползёт к голове ни на йоту. Он даже словно бы чувствует себя на момент лучше, когда Венти касается его через залитой кровью насквозь рубашкой кожи. Он словно бы не потерял сейчас литры крови. Венти так бережно расстёгивает рубашку, словно бы та сейчас при неверном движении рассыпется на тонкие-тонкие нити. Даже с выпирающего лезвия кинжала снимает осторожно-осторожно, мокрую ткань отлепляет от кожи под несдержанное шипение сверху. — Я стараюсь быть очень осторожным, простите за неудобства! Архонты, — ирония, Венти? — её уже не спасти... Ничего, всё будет отлично, всё будет хорошо! Я же всё-таки Бог! Дилюк хочет прохрипеть в ответ язвость, колкость, но вместо этого его снова рвёт. Острое чувство разрываемой плоти, рвущихся сухожилий и мышц заполняет доверху — нож сквозь тело приходит в движение. Дилюк впервые в жизни молится умереть прямо сейчас. — Богам принадлежит народ. Принадлежат верующие. Пока существуют Боги, не будет свободы. Вы верите в Бога, господин Дилюк? — Венти снова оказывается за спиной и шепчет прямо на ухо, нежно-нежно оглаживая окровавленную рукоять. — Нет. Дилюк снова молится умереть, когда перестаёт чувствовать вообще, проваливается с головой в темноту и ныряет глубоко, желая после выбраться к свету, что над водой лучами слепит. Но его обдают осущающим ветром и заставляют жить. Открытая рана совсем едва затягивается, не даёт и шанса на огромную кровопотерю — при таком люди ещё несколько часов живут в сознании. Дилюк не знал, что Венти способен исцелять. — Вы не верите в своего хозяина? — Я не принадлежу Архонту. Венти резво становится пред Дилюком и показательно, со всем удовольствием и желанием показать свою любовь, нож, покрытый кровью, ошметками органов и мяса, облизывает. Дилюку кажется, что его сейчас стошнит снова, но он боится и движение лишнее сделать. — Тогда Вы принадлежите мне. Простому барду, что играет в Вашей таверне за мору и выпивку. Вы бы знали, как не хочется, чтоб Вы принадлежали кому-то другому. Венти своими грязными — не только окровавленными — руками проводит по щеке Дилюка, опирается коленями на стул и прижимает к своей груди. Гладит так нежно и заботливо, словно бы принимает искреннюю исповедь и ласкает ветром своих сыновей и дочерей. — Вы такой благородный, Полуночного Героя в городе любят все. Знаете, я слагал про Вас сто-олько песен! А Вы никогда не слушали их, даже не догадывались о том, что я пою про Вас. Дилюк слушал, ещё как. Только не понимал. — Но ничего страшного, теперь же Вы знаете, да? Я так часто был занят, но мне ужасно хотелось побыть с Вами ещё немного, что я посылал птиц узнать, когда же Вы с Чарльзом поменяетесь сменами. Ах, ещё у Вас на винокурне так чудесно! Яблоки такие сочные, м-м! И виноград, когда он ещё не в форме вина, не так уж и плох! Венти пропускает грязные, слипшиеся волосы на чужом затылке сквозь пальцы, пачкая те своими руками ещё больше. Он словно бы старается успокоить, дать понять, что бояться тут нечего — он же так добр к Дилюку. — А Ваши служанки? Они такие очаровательные! Только вот, знаете. Я им очень завидую, хмф. Они с Вами близки. Волосы рвутся с треском в крепкой хватке. — Я тоже хочу быть с Вами близок. Но Вы меня не подпускаете. Поэтому близко я решил подойти сам. Я хочу стать к Вам ближе так, как не станет никто. Венти волосы в кулаке тянет ещё сильнее, заставляя Дилюка поднять голову и посмотреть прямо в глаза. Обезумевшие, ненормальные глаза, что горят жаждой обладать. — Я хочу стать с Вами одним целым, понимаете? Поглотить. Я стал одним целым со своим другом, но это было не то. Я Вас люблю, Вы знаете? Я хочу быть с Вами так близко, как не может никто. Дилюк не понимает. В голове шум, в глазах всё плывёт и рвота — снова — рвётся наружу. Он чувствует себя жалким, когда осознаёт, что губы его трясутся от чувства подступающей смерти, а в глазах явно читается страх неизвестного и неизбежного. Ему не одолеть Бога. Разочарование для отца. — Мы станем одним целым, представляете? Мне не придётся ходить часто в таверну и к винокурне, я всегда буду с Вами! Я и Вы — одно целое. Красиво звучит, правда? Хи-хи. Дилюку некрасиво — ему отвратительно и страшно. С чего ему страшно от таких дурацких угроз, он не знает, но чувствует нутром — всё правда. Кровь стынет в жилах — или это Венти затягивает рану, что сделал же сам? — и потом заставляет выступить на лбу. Боже — о, ирония, — сам Рагнвиндр боится. — Даже если Вы не хотите стать со мной одним целым, Вам придётся. Нужно быть верующим, господин Дилюк. Дилюк не кричит, но голос у него хрипнет и в ушах звенит с громким хлопаньем сердцебиения. Он _чувствует_ как холодное лезвие ведёт вдоль голого живота, распускает после себя пути мурашек и тонкой-тонкой ниточки крови. Которая тут же бурно плещет, стоит Венти надавить глубже. Почти по самую рукоять, что острие норовит пройти и сквозь спину, как с тем было и раньше. Но Венти останавливается, с тревогой глядит в глаза, словно бы боится — неужто господин Дилюк заболел? — Вы такой бледный... Хорошо себя чувствуете? Может, Вам горячего чаю? Будьте послушным и откройте рот, я Вам помогу справиться с этим! Дилюк хочет сжать челюсти до боли в желваках, но ему не позволяют на удивление крепкой хваткой. Кажется, что одно лишнее движение — и челюсть сломана. Господи, как же Дилюк хотел бы умереть прямо сейчас. Он не помнит, не знает, что происходит, но чувствует всё. Он видит перед собой как расплывчатую картину Венти, который с тревожным выражением лица подставляет не пойми откуда взявшийся стакан и заставляет пить, глотать горячую.. кровь. Собственную кровь Дилюка, коей и на полу, и на стуле, и на одежде — да всюду! — уже предостаточно. Только вот, он всё никак не умрёт. Он не помнит, не знает, но чувствует всё. Он уже не видит — глаза не хочется открывать и видеть хоть что-либо. Особенно то, как собственные же органы нежно обхватывают чужие руки, чувствует, как рвутся сосуды и хлещет кровь и молится, чтоб умереть прямо сейчас. Но остаётся в сознании. Остаётся в сознании всё это время. — Хотите узнать, как мы станем единым целым? Хотите посмотреть? Откройте глаза, пожалуйста. За этим пожалуйста следует невероятный контраст — звонкая пощёчина, да такая, что поджилки трясутся и в глазах двоится. Но Дилюк смотрит. Хочет закрыть и закатить глаза, увидеть мост, перейти через него, но смотрит. Смотрит на то, как Венти с упоением и удовольствием от печени Дилюка откусывает кусок, словно бы это самое сочное яблоко. Слизывает кровь с подбородка, смотрит прямо в глаза, с таким ярким-ярким счастьем — какая вкусная конфета! — Давайте я с Вами поделюсь? Чтоб не мне одному было вкусно. Не робейте, я люблю делиться сладким! Бард с искренней улыбкой, такой наивной и детской, подставляет орган же Дилюка к его губам. Если бы у него не был перерезан пищевод, его бы сейчас точно снова вырвало. Если бы хоть один орган сейчас был цел, он бы точно нашёл способ выразить отвращение. Но божественные силы на то и даны Селестией, что держат Дилюка в сознании. И держат до тех пор, пока от него за три дня в любимом винном месте Венти, не остаётся только голова. Пока не остаётся только одинокая прядь.