Врёшь, тебе нравится

— Так ты всё-таки живая, — губы Паркинсон разъехались в ехидной улыбке, которую Гермиона имела неудовольствие лицезреть все шесть лет обучения в Хогвартсе. Но, в отличие от того времени, в глазах бывшей сокурсницы теперь блистала цепкость. Та цепкость, что стараешься не замечать на приеме психолога, задающего обычные вопросы, вскрывающие нутро. Гермиона старалась не смотреть на её коляску. — Я бы так не сказала, — неловко отодвигаясь к краю кровати, ответила Гермиона, всё ещё не понимая, что происходит и кто должен ей объяснить правила происходящего диалога, — ты и есть тот друг, который навещает Тео? Чудовищно нелепый вопрос для «умнейшей ведьмы столетия». Очевидно, критерии оценки были невысоки. — Я пришла сюда, чтобы поговорить с тобой. — А Тео знает об этом нашем маленьком тет-а-тет? Пэнси всё еще не сводила с неё пристального взгляда, и это было, ну, как минимум неловко. — Разумеется, нет, иначе бы он отдал дежурство Блейзу. Гостья тряхнула головой, наконец отводя взгляд от Гермионы, и уставилась на трон, который, конечно, своей помпезностью идеально подходил к интерьеру комнаты с кроватью-балдахином и французским шифоньером на позолоченных ножках. Не менее органично смотрелась и сама Паркинсон, чьё черное платье оттеняло бледное лицо, как луна — ночную гладь моря. Самым дезорганичным в этой комнате была, конечно, сама Гермиона, что делало её ещё более тревожной. Смысл последней фразы только начал доходить до неё. — Дежурство? Снова этот цепкий взгляд. — Он не говорил тебе? — Кто? Мерлин, весь этот диалог напоминал игру «китайский шепот» , в которой Гермиона могла быть либо чертовски хороша, либо до крайности отвратительна. Очевидно, сейчас она тянула только на второе. — Драко, конечно, — сказала Пэнси, разворачиваясь. — Драко? — оживилась Гермиона. — Нет, мы с ним… Чёрт, вот чего она не знала — что именно она должна ответить. Это всегда было болезненно для Гермионы Грейнджер. Вероятно, по этой причине жизнь постоянно подкидывала ей подобные ситуации. Но Пэнси, по-видимому, не собиралась облегчать ей жизнь сегодня и всегда, поэтому просто повела плечом. — О чём ты хотела поговорить? — наконец выдала Гермиона. Больше данных — меньше неизвестных. — Что тебе нужно? — Почему ты вообще решила, что мне от тебя что-то нужно? — Пэнси откинулась на стуле, поправляя платье. Она явно не стеснялась собственного увечья. Гермиона её понимала, ведь именно она предпочитала платья без рукавов на всех мероприятиях. Жизнь научила её многим играм, и теперь она умеет создавать свои. — Ты бы не пришла сюда смотреть на моё поверженное лицо, не так ли? — Дурой никогда не была, — хмыкнув, Пэнси наклонилась, — на самом деле причин две. И первая — как раз твое поверженное лицо. Гермиона приблизилась: ей нечего терять, а Пэнси единственная, с кем она могла поговорить, не опасаясь острых тем. — Тогда смотри. Гермиона была готова к любой реакции, но только не к смеху, который разнёсся по комнате. Она никогда не слышала её смех. Пэнси могла фыркать, могла злиться, могла язвить. Теперь Гермиона знала, что она также могла смеяться. Ничего удивительного, на самом деле, если Драко мог стать лучшим мужчиной в её жизни, а Тео мог стать близким другом, почему бы Пэнси в таком случае не смеяться. Тем не менее, неловкость, которую ощущала Гермиона, прошла, а взамен ей накатила усталость. Нимало не стесняясь собственной слабости, Гермиона откинулась на подушки, намеренно поправляя парчовое одеяло, вероятно, сотканное для какой-то девы чистых кровей. — А вторая причина? — Мне нужно, чтобы ты исправила свою ошибку. И вот пришла очередь Гермионы смеяться: это было особенно жутко на фоне серьёзного лица слизеринки. Полузадушенный смех на грани истерики больше подходил палате Святого Мунго, а не министру Магии, но разве мало министров Магии разбросано по лимонным коридорам психиатрических отделений? — Становись в очередь, Пэнси Паркинсон, — сквозь смех выдавила Гермиона, до крови кусая нижнюю губу, пытаясь остановить надрывный смех, который вот-вот кончился бы слезами. — У меня нет на это времени, — всё еще слишком серьёзно для бывшего недруга произнесла та, — к тому же у меня есть некоторые сложности с построением, как ты понимаешь. Будто невзначай Пэнси поправила край платья, оголяя ноги, делая свою реплику настолько грубой и чёрной, что даже Гермиона не удержалась от смешка. — Не подумай, что мне неприятно твоё общество, но я всё ещё понятия не имею, что именно ты от меня хочешь, — произнесла Гермиона уже более собранно. Внутреннее чутье подсказывало, что это как-то связано с ногами Паркинсон, но задавать вопрос в лоб слизеринцу — значило добровольно загнать себя в лабиринт хитросплетений его разума. — Мне нужно, чтобы ты сняла контроль с палочки Драко или Тео, — Пэнси на секунду замолкла, — ну или Блейза, но это крайний случай, конечно. Снять контроль? Это не совсем то, чего она ожидала, но теперь озвученная просьба стала лишь ещё одним пазлом в головоломке с Драко и Пэнси. Придя к власти, Гермиона утвердила контроль над всеми палочками, продаваемыми и купленными в Британии. Шепни любое запретное заклинание, и вот через несколько минут к тебе уже стучатся доблестные зевающие сотрудники Аврората в бордовых мантиях. Список запретных заклинаний она также расширила. Непростительных стало в три раза больше. Это действительно гарантировало, что одним днём глупые подростки не разрубят друг друга Сектумсемпрой или не сотрут себе память, почёсывая палочкой затылок. Однако же все базовые заклинания никак не отслеживались и при должной изворотливости могли причинить немалый ущерб. Выходит, то, что нужно Пэнси, — противозаконно и наказуемо. — Какое заклинание тебе нужно? Лицо Пэнси внезапно оказалось перед ней: внимательное и хищное. — А что, если мне нужно, чтобы ты сняла запрет с палочки Драко для использования Авады? Это что-то меняет? Это что-то меняет? Прошлая Гермиона, та школьница с растрёпанными кудрями, могла бы написать свиток на семь страниц, где по пунктам разложила бы — что же именно это меняет. А вот Гермиона — министр Магии в застёгнутом кителе — сказала бы, что всё зависит от того, на кого этот зелёный луч будет направлен. Но в этой комнате не было ни одной из них, была только она — последняя её версия. Собранная по кускам, истощённая и непрощённая. И для неё не было разницы, на кого Драко направит палочку. Она просто хотела бы быть рядом с ним, чтобы его рука не дрогнула, отбирая чужую жизнь. Она знала как это. Она не хотела для него того же. Поэтому нет. — Это ничего не меняет, я сниму контроль. Пэнси задержалась перед её глазами ещё на пару секунд, будто выискивая что-то, и, по-видимому, удовлетворившись увиденным, откинулась на своём кресле, блаженно улыбаясь. — Это было проще, чем я думала. — Должна ли я оскорбиться? — Гермиона поёрзала в кровати, ощущая тяжесть усталости. Сегодня она говорила и чувствовала больше, чем за последние два месяца. — Когда ты снимешь контроль? Усмехнувшись, Гермиона обвела комнату глазами: — Как только Тео выпустит меня отсюда. — И что? Ты даже не спросишь, зачем мне это? — Не спрошу, — Гермиона устало покачала головой. — Если это важно для Драко, я сделаю это. Пэнси откинулась на спинку кресла сильнее, складывая руки в замок под подбородком. — Ты и правда хочешь его, не так ли? «Хотеть его» никогда не было её выбором, но с этого всё началось. Любить его. Желать. Нуждаться. Всё это слой за слоем нарастало на её чувстве к нему, пока не распустилось огромным и подавляющим — быть с ним. Можно ли было облечь это в слова? Гермиона точно не могла. Дайте ей Шекспира, и она найдёт те самые сонеты, отражающие её чувства, но слова — не её спутники. На тропе чувств она не могла идти своей дорогой. Поэтому Гермиона просто кивнула, и это большое значащее молчание повисло между ними. — Как Драко? Это вырвалось из неё и упало к их ногам, как булыжник. — Натерпелся из-за тебя, — кресло Пэнси покачнулось и двинулось к окну, но Гермиона молчала. Это давало шанс, что Пэнси скажет что-то ещё, хотя бы даст понять, насколько он в порядке. — Драко питает к тебе чувства, — лицо собеседницы скривилось усмешкой, — ты, очевидно, их разделяешь. — Я хочу увидеть его. Ну вот, она это сказала. Просто сказала. Пэнси может отказать, а может и согласиться. Ничего существенного Гермиона не потеряет. Её гордость при ней, а гордыня ей ни к чему. — Это плата за палочку? — Нет, — Гермиона мотнула головой, она бы не сделала этого, не по отношению к Драко, по крайней мере. — Тогда нет, — каре Пэнси качнулось вбок, — этого не будет. Он не хочет тебя видеть. Жуткое неопределяемое чувство расползлось в груди Гермионы. — Я понимаю. — Ни хрена ты не понимаешь, Грейнджер, — едко добавила Пэнси, вновь подплывая к её кровати. — Вы в Гриффиндоре все одна семья, не так ли? Каждый за другого готов умереть, но у нас, — она хлопнула изящной ручкой по груди, — у нас в Слизерине семья — это очень узкий круг, настолько маленький, что в нём никто никогда не даст пропасть другой душе в собственной боли и мести. Ваше знамя «один за всех» очень быстро поистрепалось за вычетом военных лет, но наше, — Пэнси раскинула руки, будто это что-то объясняло в её потоке эмоций, — всё ещё сияет спустя столько лет. Конечно, Пэнси говорила о себе самой, но насколько это было о Гермионе тоже? Как так оказалось, что гриффиндорцы пошли каждый своей дорогой, лишь изредка встречаясь на общих посиделках и обмениваясь новостями, тогда как слизеринцы по-прежнему жили семьей, даже спустя года, не разделяясь и прикрывая друг другу спины? Гермиона опустила голову. На краткий момент ей стало нестерпимо стыдно перед всеми, в кого она когда-то беззаветно верила. Наверняка, Макгонагалл была бы разочарована ею, наверняка, Хагрид скучает по ней, и даже её милый отец, который говорил, что будет любить её любую. Даже если он никогда не скажет ей об этом, вероятно, не такой он представлял свою дочь спустя года. Конечно, она никогда не признает вслух эту правоту. Но она может быть честной хотя бы перед собой, она себе это задолжала. — У меня нет времени ждать, когда закончится твой праздник жалости. Итак, если кратко. Мне нужно, чтобы ты сняла запрет с палочки Драко или Тео, — по лицу Пэнси промелькнула тень какого-то неуловимого чувства, но Гермиона не была таким знатоком человеческих эмоций, чтобы словить её, — как только ты сделаешь это, дай мне знать через него. Из широкого рукава, который выглядел совершенно как обычно, Пэнси вынула маленькую серебряную шпильку, которая сверкала даже при скудном освещении комнаты. Тонкие буквы с вензелями выводили «Mundus vult decipi, ergo decipiatur» на всей поверхности украшения. Это было так по-слизерински, что Гермиона усмехнулась. — Что? — на лице Пэнси не было злости, но невозможно было не заметить лёгкий налет язвительности на прекрасном бледном лице. — Иногда мне кажется, что вас бьёт током каждый раз, если вы упускаете возможность отличиться. Пэнси закатила глаза. — Noblesse oblige. Говорит женщина, которая на неделе умудряется надеть на работу Burberry времен войны и кашаю. Это до нелепости курьёзная картина вызвала у Гермионы ещё один смешок. К слову, она никогда не носила кашаю. Хотя с учётом того, как она решила зафиналить собственную биографию, это не стало бы самым удивительным её выходом в свет. Пожалуй, ей стоит купить кашаю, если всё закончится хорошо. Эта мысль стала для Гермионы сродни холодной воде. Она всё ещё верит в то, что всё может закончиться хорошо? Не слишком ли самонадеянно? И что вообще значит «хорошо» в её случае? Она не умерла, но стоит ли это относить к хорошо или плохо — вопрос. Гермиона пока не определилась. — Пока твой большой мозг не взорвался и не попортил мое платье, я скажу тебе вот что. Драматичная пауза была призвана накалить эмоции? Этому учили на Слизерине, пока Макгонагалл, строго поджав сухие губы, отчитывала гриффиндорцев за стычки в коридоре? В любом случае, это не сработало на Гермионе. Она лишь успела затолкнуть предыдущие мысли подальше. — Я хочу, чтобы ты знала, что я желаю для Драко только счастья. Все они много лет были единственными, на кого я могла положиться, и я намерена делать то же самое, пока не умру, как бы много мне не осталось. И я бы с удовольствием вонзила эту шпильку тебе в сердце, если бы не видела, что ты уже сделала это с собой самостоятельно. Гермионе нечего было ответить. Не то чтобы Пэнси сказала что-то, чего она не знала. Трон Пэнси мягко поплыл к двери, покачивая края её одеяния, словно ветер. — Но если любой из нас выберет себе человека, то он войдет в семью, — Пэнси застыла у двери, но не повернулась к ней лицом, — и мы все будем защищать его, независимо от наших собственных чувств. А ты, к тому же, не так безнадежна. Дверь хлопнула, оставив Гермиону в полной растерянности. Это точно умеют делать только слизеринцы.

***

Дни не становились короче, они тянулись, как в ожидании самолета домой — несравнимо дольше, чем допускает физика. Гермиона слонялась по комнате, исследовала Соломонов трон, сдёргивала нелепый балдахин и занавески, выливала в ванну все ароматные баночки. И думала-думала-думала. Её порочные отношения с ненавистью и местью привели её к тому, что она выжгла всё вокруг. Только вот в надежде избежать последствий, прячась за гранитным камнем где-то в холодной земле, Гермиона не рассчитала, что с её «везением» всё пройдет гладко. И теперь она задыхалась в собственном горящем мире. Ни капли кислорода. Судя по искаженному лицу Тео, он был в этом горящем мире вместе с ней. Был ли Драко также несчастен? Она сделала это с ним, не так ли? Почему она вообще решила, что имеет какое-то право делать его счастливым или несчастным? Грохот за дверью заставил Гермиону подскочить. По старой привычке она потянулась к палочке, прежде чем вспомнила, что у неё нет никакого оружия. Это одновременно пугало и будоражило, потому что, хоть ей и нечем было защищаться, что угодно было лучше, чем считать листочки на лепнине потолка день за днём. Грохот повторился, и до ушей Гермионы донеслись разъярённые голоса, оба из которых ей были знакомы. Конечно, она узнала бы его где угодно. Этот мальчик кричал по делу и нет все двадцать лет, что она провела рядом с ним. Гарри Поттер. Гарри Поттер взрывал что-то в доме Теодора Нотта, и если у них не любовная драма, что стало бы большим удивлением для Гермионы, Джинни и их детей, то есть только одна причина, почему он здесь. Он пришел за ней. Голоса становились громче, прежде чем внезапно стали тихими, а затем Гермиона услышала шаги, которые приближались к её комнате. Забудьте, что она сказала: она уже не испытывала никакого воодушевления. Листочки на лепнине не худший вариант времяпровождения, те хотя бы не станут попрекать её из-под очков печальными глазами, не проклянут её до самой смерти и не станут плакать, сжимая в объятиях её недостойные тело и душу. Дверь открылась вовсе не нараспашку с грохотом, как представляла Гермиона, а тихо и спокойно, хотя в ушах стоял такой грохот, что она не взялась бы утверждать хоть что-то о реальности. Гарри смотрел на неё мгновение глазами, полными облегчения и радости, пробежал взглядом по её фигуре, спрятанной за синей домашней мантией. Молча. Осмотрев её, а после — и комнату, наконец он заметил Соломонов трон и снова вернул своё внимание на Гермиону. Ни о каком облегчении и радости больше не шло и речи. Он был в ярости. Секунду она размышляла, не стоило ли ей по-слизерински притвориться хворой, но отбросила эту мысль, потому что, во-первых, Тео тут же сдаст её с потрохами, учитывая его желание наказать её, а во-вторых, Гарри заслужил объяснений. Подавляя желание прыгнуть на Соломонов трон и скоротать денёк-другой без тяжёлых объяснений, Гермиона медленно подошла к кровати, напротив которой уселся глава Аврората. — Ничего не хочешь объяснить? — Не хочу, но объясню. Лицо Гарри потемнело, прежде чем Гермиона успела понять, что сказала. Наверное, она задолжала ему признания. Она вообще очень многое оказалась должна своим близким. Но по глупости ей казалось, что смерть с неё долг не спросит. Однако же, посмотрите, кто тут живой и здоровый понуро сидит на кровати и думает, как объяснить лучшему другу, почему она решила досрочно покинуть мир. В этот момент, к счастью или нет, в комнату ворвался взъерошенный Тео с палочкой наперевес. О нет, только не говорите, что Гарри не приглашали на их праздник обид и самобичевания. Лицо Тео приобрело обыкновенное выражение спокойствия, только быстрое дыхание выдавало его напряжение. — Как видишь, она жива, господин главный аврор, даже вполне упитана. Никто её здесь не мучал и силой не держал. Ну, это как посмотреть, конечно. Вообще-то, она была бы не против выйти из этой тюрьмы мечты. Другое дело, что её не приглашали и никуда не звали. Но если она скажет об этом Гарри, он, поборник справедливости, взвинтится до небес и может в пылу героизма наговорить Тео гадостей. Ни в коем случае. Поэтому Гермиона решила не отрицать и не поддерживать. Просто молчать. — Я хочу поговорить с ней наедине. — Конечно, ты хочешь, но что, если она… О нет, она может быть мёртвой, слабой и больной, но не позволит говорить за неё. — Тео, всё в порядке. Пожалуйста… — она взглянула на него с полуулыбкой, хотя с удовольствием бежала бы босиком по холодному мрамору подальше от разговоров. Но если она хочет… Гермиона задумалась. Начать новую жизнь? Нет. Это банально. И она не хочет новой жизни. У неё была прекрасная жизнь, только она сама всё испортила. Она хочет найти себя. Хоть какую себя, чтобы потом день за днём знакомиться с тем, в кого она превратилась. — Вам нельзя даже находиться рядом с магической активностью, не забывайте об этом, госпожа министр. Тео перешёл на слишком официальный слог. Нехорошо. Она разберётся с ним после Гарри. По одной проблеме за раз. — Где твоя магия? Что с тобой случилось? — тон Гарри был сух, будто он много лет проработал в одном кабинете с профессором Макгонагалл. А вообще-то он молодец. К своим тридцати годам главный аврор научился-таки задавать вопросы. Потрясающее достижение, которого так сильно не хватало, когда им было по семнадцать. «Почему вы помогаете нам, профессор Снейп?» «Где искать крестражи, профессор Дамблдор?» «Где был весь Магический мир, когда трём детям пришлось встать на его защиту?» Определённо, Гарри стоило освоить эту чудесную науку намного раньше. Ладно, она лишь ёрничала и язвила сама с собой, потому что ей было тревожно. Тревожно — не значит плохо, не так ли? Тревожно — это значит, что ей всё ещё страшно оплошать. — Я… Мысли Гермионы закрутились тысячами предложений, большая часть из которых была сухими фактами, а другая — цитатами из книг. Но ведь её ответ должен быть не таким. Благо, у её друга хватило терпения дать ей время. Однако он всё ещё был одним из её самых близких людей, к тому же был женат на Джинни, что говорило о том, что терпение — не его сильная черта. — Я потеряла свою магию из-за артефакта. Гарри отстранённо кивнул и подпёр подбородок руками, намекая, что ей самое время продолжить. — Я применила артефакт… Как ей лучше сформулировать это? Как вообще рассказать о подобном? — Кого ты убила? Ох. Ладно. Возможно, она недооценила Гарри или переоценила себя. — Долохова. Ещё один кивок. И ничего. Всего лишь ничего. Молчание. — Твоя магия вернётся? — Не полностью, полагаю. Но я и не ожидала обратного, — Гермиона подняла глаза на Гарри и твёрдо произнесла, — не после того количества лет, когда я практиковала Тёмную магию. Гарри снова ничего не сказал. Гермиона знала, что он был тем, кто считал, что Свет способен победить всё что угодно. Ведь любовь помогла ему уничтожить Волдеморта. Гермиона бы хотела, чтобы у неё получилось так же. Сейчас ей казалось, что в ней просто не было столько любви. — Ты поэтому оставила меня? — Я тебя не оставила, я была рядом с тобой. Все эти годы. И наконец, терпение её друга лопнуло. — Нет, не была. Ты находилась рядом, но тебя со мной не было. Ты словно… — Гарри вскочил и отошёл к окну, где ещё пару дней назад была Пэнси, — словно провела черту. Ты никому не позволяла за неё заходить. Это из-за твоего плана? Из-за желания убить Долохова? — И Яксли. — Ты думала, я буду отговаривать тебя? Думала, отвернусь от тебя? — голос Гарри дрожал, как и его пальцы, когда он снял очки и нервно протёр стёкла. Гермиона молчала. — Вот значит, кем ты видишь меня? И что ей сказать? Дешёвая манипуляция его вопроса не ранила, ведь по сути, он говорил правду. — Я бы никогда не оставил тебя, Гермиона, ты — моя семья, — когда Гарри повернулся, его зелёные глаза блестели, как бусины на запонках Драко. Боже, да почему в её голове даже в такой момент Драко?.. — Неужели ты думала, что за столько лет дружбы рядом с тобой я не узнал какая ты? Видимо, я узнал тебя лучше, чем ты — меня. Ну уж погодите! — Это неправда, Гарри! — Неправда? На первом курсе ты, не моргнув, заморозила Невилла, помнишь? А на третьем выпустила Сириуса и похитила со мной Клювокрыла, не говоря уже о незаконном пользовании маховиком. Ты… Да ты засадила человека в банку на несколько месяцев, Гермиона. И я говорю только о тех случаях, где решение ты принимала сама. Всё ещё думаешь, что я не знаю тебя? Ты всегда была больше склонна к мести, чем к милосердию. Ну, это… освежает. Ей надо обдумать это. Ей надо вернуться к этой мысли позже. Гарри неумолимо продолжал: — Я всегда знал, кто ты и какая ты, и я любил тебя такую. Я, чёрт, я был… нет, не так. Я был тем, кто восхищался этим, понимаешь? Никогда не думала, что моё милосердие не всегда было милосердием. То, что ты принимала за доброту, бывало и слабостью, и страхом. Гарри быстро пересёк комнату и опустился на корточки у её ног. — Я никогда бы тебя не осудил, Гермиона. Ты продолжала войну, когда все мы уже давно ушли с поля боя. Но я бы хотел быть там с тобой, слышишь? Просто хотел бы оставаться твоим другом, куда бы не завела тебя твоя битва. Мне жаль, что я не смог показать тебе, как много ты значишь для меня. Мне жаль, что ты взвалила это на себя. Какие-то жалкие мокрые крохи капель спустились с её подбородка, размывая воздух и ударяясь о её запястья. Наверное, это всё, что было ей нужно. — Мне казалось, что я совсем одна. Будто все вы смогли вернуться, а я осталась в том переулке — Гермиона опустила голову и всхлипнула в подставленное плечо друга. Уткнувшись в его куртку, она прошептала: — В том переулке умер не только Рон. Гарри, я тоже умерла там. И всё это время просто тащила свое тяжёлое тело сквозь года. Грудь её друга задрожала под ней. Какие чудовищные слова она сказала ему. Как же легче ей стало. Вот как это происходит, значит? Ты просто говоришь, что чувствуешь, а потом рана обмывается вашими слезами и затягивается? Только вот это совсем не просто. Ей потребовалось больше десяти лет, просто чтобы позволить словам покинуть её изувеченное сердце. — Я знаю, знаю, Гермиона. Я никогда больше не позволю тебе быть одной, слышишь? Я буду с тобой, что бы ты ни решила, и даже если завтра ты снова решишь ограбить Гринготтс или захватить МАКУСА под свой контроль, я без вопросов приготовлю Аврорат для тебя. Пока она совсем не беззвучно плакала на его плече, а Гарри мужественно хмыкал в её плечо, казалось, сама вечность отдалилась от неё. — Он хотя бы страдал? В голосе её друга появилась сталь и ненависть, которая была больше присуща ему в юношеские годы, чем сейчас. Ей не потребовалась переспрашивать, о ком он. На свете жило не так много людей, заслуживших ненависть на самом деле всепрощающего Гарри Поттера. — Хуже, чем смерть, Гарри, — в молчании, повисшем между ним, читалось всё понимание, которого они не раздали друг другу за годы, — прости, что не сказала тебе. — Я понимаю, — он тряхнул головой, — хотя нет, я не понимаю, но я не могу сделать сейчас что-то с этим. Клянусь, я не дам тебе повторить подобное больше. Если понадобится, я посажу тебя под замок. Это было просто нелепо. Нелепо и так по-гаррипоттеровски, что Гермиона не удержалась от улыбки. — Я понимаю, почему ты доверилась слизеринцам, — он не отводил от неё взгляд, но это ничуть не смущало, — но я собираюсь достать важный аргумент, Гермиона, мою козырную карту. Он приблизился. — Шляпа хотела отправить меня на Слизерин, так что я и сам своего рода слизеринец. Странный порыв смеха наполнил её какой-то глупой девчачьей надеждой, что всё будет хорошо. Может, не сегодня, не завтра, но потом, когда она станет кем-то, на кого могла бы положиться сама. Когда она найдет опору в себе, станет сама ответственна за своё счастье и судьбу, тогда, возможно, ей станет легче. Она отстранилась и взглянула на своего лучшего друга. Гермиона могла бы поклясться, что никогда не видела Гарри так чётко. Было ли это из-за её пролитых слез или потому что стена, что отделяла её от всех остальных, наконец, треснула, она не знала. Но впервые за столько лет она чувствовала Гарри рядом. — Нам пора домой, Гермиона, семья беспокоится.