Врёшь, тебе нравится

Полудрёма её боли казалась бесконечной. Гарри говорил, что его встречал на вокзале Кингс-Кросс Дамблдор. Гермиона отчего-то ждала Рона и библиотеку. Но никакого животворящего опыта не приходило, только боль и боль. Так долго было больно, что всё, о чём она могла думать — этому пора бы уже закончиться. Какое-то подвешенное состояние, которому не было конца. Ей слышались голоса, невесомость отдавливала немеющие конечности, но хуже всего было в груди — обжигающая пустота, будто что-то намертво сожжено. Гермионе не хотелось думать, как много она потратила времени на эту пустоту, и уж точно не хотелось, чтобы последней её эмоцией было раздражение, но это было так. Ничего не менялось, и ей даже подумалось, что это её личный Ад. Ничего. Что может быть хуже, чем ничего? Если это Ад, то он чертовски отвратительный. Она вспоминала о происходящем, но теперь, когда Долохов был хуже, чем мёртв, она просто не могла не думать, что всё это, возможно, только возможно, совсем не стоило того. Сейчас, когда перед ней уже не висел выбор, она могла себе признаться, что выбрала неправильно. Не выбрала, выбирала. Раз за разом. «Эгоистичная ведьма», — подумалось ей голосом Теодора Нотта. Неужели в её подсознании он был совестью? Очень могло быть, учитывая, что голос совести имени Гермионы Грейнджер уже давно дисфункционален. «Бросить всё, чтобы разгребали другие», — шипел Нотт в её голове. Если бы она могла усмехнуться, она бы так и сделала. Да, именно так. Примечательно, что до случая с Роном, она предпочитала делать всё сама, разгребать сама. На смену же ей пришла Гермиона, у которой было только одно дело — грёбанная отчаянная война в её голове, а всё остальное стало сопутствующим ущербом. В графе сопутствующего ущерба укоризненно на неё смотрели любимые люди, каждый из которых всегда был с ней. Она любила их всех, каждую дорогую сердцу душу. Она готова была умереть ради них. Они же готовы были жить ради неё. Это для неё оказалось сложнее. «Бросить Министерство на несчастного меня!» — снова причитал Тео. Министерство?.. К драклам Министерство, вот уж о чем она не хотела думать в бреду собственной боли, так это о Министерстве. Тупая боль внезапно стала острее, а невесомость какой-то ощутимо тяжелой. Ей показалось, что её укутали в теплое покрывало, и Гермионе стало лучше, хотя и жарко. Она дрожит? Гермиона не понимает, что происходит, но это всё определенно не Ад. — Давай же, — голос Тео прозвучал слишком натурально, чтобы быть голосом совести, — заавадить мало… Она не совсем поняла, открыла ли глаза или это произошло само по себе, она уж точно не управляла никаким процессом в собственном организме, но в красном мареве её взгляда появилось лицо Нотта, наполненное каким-то ужасом и облегчением одновременно. Она, кажется, никогда не видела у него подобного выражения лица, и здорово, что ей пришлось увидеть это напоследок. Тео? Нотт? Она не умирает? Паника сдавила грудь камнем так, что воздух застрял где-то внутри неё большим шаром, кажется, в животе, там, где болело так, как болеть ни у одного человека не должно. — Тише, тише, не волнуйся. Может, она всё-таки умирает? Мягкое покачивание напомнило ей, как в детстве папа на руках относил её в комнату, если она засыпала с книгой у камина. О, нет. Она жива? Она не должна быть жива. Нет. О нет. Нет. Только не это. — Ну же, потерпи, я вызвал своего колдомедика. Нет! Не надо колдомедика. Ну что ты делаешь, Нотт? Ей не нужен колдомедик. Чёрт возьми, неужели не имеет права человек на горькую беспощадную смерть. Где её библиотека и Рон? Гермионе нужна библиотека, и она не собирается возвращаться в этот ужасный мир, в котором ей предстоит… Всё это. — Адеско Файр, — слышит она дрожащий голос Нотта, и под веками становится ярче. Наверняка дым душил бы её, играя с кончиками волос, если бы у волшебного огня был дым. А это значит… Чёрт возьми, она и правда жива. И всё еще зануда. Вот же дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Тео, кажется, старался как можно аккуратнее её нести, но она бы предпочла, чтобы он уронил её в какую-то глубокую яму с пираньями. — Ваша светлость? — послышался голос издалека. Ваша Светлость?! Тео, что — обладатель рисовых полей в Китае? Откуда такой титул? — Стивен, ей нужна помощь! — тараторил Тео. Нет. Ей не нужна помощь. Не надо её спасать. Что вообще этот доктор здесь делает? Неужели у него нет где-то более важных дел? Наверняка, миллионы чистокровных старушек надевают на себя проклятое дерьмо, и им срочно нужна помощь. Мерлин, очевидно, сейчас она — та самая старушка. — Её состояние критично, сир, — шептал собеседник не-Нотт, — боюсь, ничто не даст нам столько времени, чтобы я мог что-то сделать. О, слава Годрику. Гермионе стало будто даже не так больно и трудно дышать, но Тео уже беседовал о возможной аппарации, и, очевидно, Тео тоже хотел её смерти, потому что воронка внутри неё закрутилась, и она закричала, проваливаясь во тьму. Следующее, что она помнит — какое-то жуткое сдавливающее ощущение на животе и плечах. Тьма в её сознании то уходила, то возвращалась, но каждый раз это было что-то болезненное, выворачивающее её наизнанку. И ещё ей было холодно. Изморозь шла будто изнутри неё, распадаясь в теле, и если бы Гермиона могла хотя бы немного двигаться, она бы обняла себя руками, наверное. Голоса вокруг неё будто говорили на другом языке, только она их не понимала. Кто-то, казалось, касается её головы, но это было таким мимолетным ощущением, что она списала это на бред. В момент, когда она понимает, что никто не намерен оставлять её в покое или хотя бы унять боль, она проваливается в сладостное небытие. Ей всё еще холодно, и этот холод заставляет её в конце концов открыть глаза. Резкий свет будто разрезает ей роговицу, и она зажмуривается. Кто бы мог подумать, что даже солнечный свет может стать насилием для её измученного тела. Над ней потолок. И свет не такой яркий, как она думала, даже приглушенный, но он льется из окна, а её ноги…затекли? Разве ноги затекают у больных? Сил держать голову не было, поэтому не сопротивляясь, Гермиона опустила голову вниз и сразу заметила знакомую роскошь почерневшего золота. Под пальцами ощущался теплый бархат, ласкающий её изуродованные пальцы. Соломонов трон? Почему она на нём? Она сама лично распорядились доставить его в Мунго, чтобы… Ах да. Чтобы было время спасти тех, кого разъедает проклятие. Что же. Кто бы её сюда ни посадил, он умен и чертовски влез не в своё дело. Смутные тяжелые воспоминания давили на сознание, и если она не ошибается, то попрощается со своей жизнью ретивый и не-туда-влезший Теодор Нотт. Какого Мерлина он вообще пришел её спасти? Она, должно быть, с детства повреждена синдромом «дамы в беде», потому что к ней как магнитом притягиваются отчаянные, отважные, но малость слабоумные герои вроде Гарри и теперь, Салазар его дери, Тео. Все эти чудовищно неуместные мысли отвлекали её от того, что она была буквально привязана к стулу, который был не только не электрический, но и целебный. Трудно сказать, когда всё пошло не по плану, но что-то подсказывает ей, что с момента её рождения. У неё судьба достойная мемуаров. Возможно, они бы даже побили книгу о Дамблдоре. Онемение внутри делало её состояние терпимым, поэтому, стараясь не впадать в отчаяние, она отвлекалась глупейшими мыслями, не сводя глаз с двери. Наверняка Тео скоро появится. Она могла бы назвать свою автобиографию «Девочка, которая отчаянно хочет умереть» или… Когда она почти засыпает, перед ней, наконец, мелькает лицо Тео, который стремительно исчезает, когда она проваливается в сон. Она убьет его. Вот только немного поспит. Наконец-то проклятый свет в окне, мерцающий, как барахлящая лампочка, гаснет. И её ноги больше не болят. Строго говоря, её тупая боль тоже больше мерцание, чем агония. И она лежит. Определенно она лежит в кровати, а рядом с ней герой-спасатель Теодор Нотт собственной персоной. Во рту пересохло, но определенно всё на месте, а значит она может в полной мере исполнить свою мечту. — Я убью тебя, Тео. Задремавший «горе-герой» подскакивает, хватаясь за свои как он, непослушные, кудри, придвигаясь ближе к ней. В сумраке ей почти не видно, но, кажется, он опечален, либо чертовски устал. — Такая себе благодарность за то, что я спас тебя, неблагодарная, — говорит он шепотом, и его голос все равно громче, чем её. — Я где? — очевидно, не у неё дома, если только она не стала внезапной владелицей средневекового замка. — У меня в Мэноре. Конечно, она у него. Этим ей и нравился Тео — он был стратегом. Отвези он её в Мунго, уже каждая жаба первокурсника знала бы, что с ней случилась беда, а эта весть, в свою очередь, запустила бы несравненную мельницу слухов о её баловстве темной магией, беременности или смерти. Очевидно, она не у Гарри, значит, Тео либо не сказал ему, либо Гарри не хочет её видеть, что могло бы быть понятно, но не делает укол в сердце от этой мысли менее болезненным. Так много вопросов, но сил слишком мало. — Почему? Его голос больше не веселый и не игривый, как на их обычных встречах, даже не серьезный, как на совещаниях, он полон каких-то глубин тоски, и ей правда жаль, что она заставила его испытать подобное. Она — сгусток плохого. Чёрт, нет. Она не позволит себе думать так, хватит, ей нужно время, чтобы решить, как относиться к тому, что она жива, нельзя больше бегать, ей нужно время, нужен план и честность. Как О’Хара «она подумает об этом позже». Наверное, объяснить её прошлые действия легче, чем распланировать будущие, но она всё равно с трудом подбирает слова. До недавнего времени у неё был отличный ответ на это маленькое «почему», вот только сейчас он кажется глупым и чужим. Она отворачивается от него к окну, которое кажется ярким пятном в темноте комнаты, только бы не смотреть на Тео. — В тысяча девятьсот девяносто первом году учёные сделали открытие. Они обнаружили, что в сердце человека примерно сорок тысяч особых клеток образуют нейронную сеть прямо в сердце. Они как те клетки мозга, про которые я уже рассказывала тебе, только они не в мозге, а в сердце. Это называется «маленький мозг сердца». Учёные тогда пришли к выводу, что эти нейронные клетки думают независимо от головного мозга. Каждый наш опыт, Тео, запечатлевается и в голове, и в сердце. И когда головой я понимала, что… Что? Что должна отпустить? Должна перестать жить прошлым? Что вся её жизнь и её таланты осквернены чёрной магией? — …что я совершила… Скажи это, мать твою, скажи это вслух. Но её язык будто примерз к нёбу, и он не подчиняется ей. — Ошибку, — говорит Тео грубым голосом. Он почти никогда не говорил с ней так, поэтому она поворачивается и пытается понять, что у него на лице, но не видит ничего, кроме закрытости. Тео холоден. В мгновение он превратился в слизеринца, которым был в Хогвартсе. Не задерживаясь у её кровати, он пересекает комнату, и ей даже кажется, что её лица коснулся ветер хлопнувшей двери. Она всё потеряла, да?

***

Тео заходил к ней в комнату ещё последующие четыре дня, но только в присутствии доктора, что делало невозможным разговор наедине, а тем временем её вопросы копились. Ни один из домовиков Тео не отвечал на её вопросы, что делало её существование в изоляции комнаты ещё более тягостным. Как сказал ей добрый доктор Стивен, чья прическа напоминала её на первом курсе и могла бы стать впечатляющим гнездом для фей, она была в коме шестнадцать дней. И это ровно на пятнадцать больше, чем она думала. Её магическое ядро повреждено настолько, что малейшее соприкосновение с магией в ближайшее время способно оставить её практически без магии, не то чтобы у неё была где-то рядом палочка. И это второй вопрос. Где её палочка? Помимо этого, было чудесно узнать, что Тео сказал остальным о ней и случившемся с её домом. И Блэк. При мысли о нём что-то большое давило у неё в груди, перекрывая жизнь. Стивен сказал, что единственная причина, почему она всё ещё злоупотребляет гостеприимством в этом мире — артефакт. А точнее, то, на чем он был зациклен. Стивен предположил, что артефакт был привязан не только к её крови, что впоследствии разделило удар на тех, чья магия была вложена. И был только один кандидат, кто мог сделать для неё такое. Блэк. Снова всё вертелось вокруг Блэка. Она не позволяла себе думать о нём слишком много, но его имя зудело у неё под кожей, и беспокойство о нём, словно затык в голове, не давало ей покоя ни на минуту. Менее важными в её списке приоритетных вопросов были Гарри и Министерство. Не то чтобы она не переживала и об этом, благо, за эти годы широта её беспокойства разрослась до пугающих размеров. Но и Поттеры, и Министерство магии могли существовать без неё. И Блэк, наверное, мог. Вот только могла ли она? Она спотыкалась о воспоминания с ним, как спотыкается сердце при аритмии, пропуская важную реальность, застревая в мыслях о нем, не желая ничего, кроме этого. Именно это побудило её рвануться на постели, стоило Тео привычно зашагать вслед за Стивеном к двери. — Тео! Врач разрешил ей двигаться, но так медленно, что она ни за что бы не угналась за другом. Опираясь о балку нелепой кровати с балдахином, она соскользнула на пол босыми ногами, ощущая ледяной холод мрамора. Ступни загорели от долгого лежания, и ужас на секунду пронзил её, возвращая в ужас прошедшего на полу её гостиной. «Больше не будет больно». Ей всегда удавалось уговаривать свой разум, чего нельзя было сказать о собственном теле. Но Тео замер, оставаясь с ней наедине, когда за Стивеном закрылась дверь. — Мне нужно спросить, — её голос был одновременно и её, и нет. Были ли в нем раньше такие отчаянные нотки? Гермионе казалось, что она так много растеряла, что даже сама не понимала, где начинается она, а где её безумие. Тео фыркнул, поворачиваясь. — Ну еще бы. Неловко передвигая ногами, она старалась подойти ближе, не сгибаясь от тупого гудения в солнечном сплетении. Она не жалкая. Никогда не была и никогда не будет. — Мне нужно узнать: как Драко? И ещё много всего, но если она не получит ответа на этот вопрос, то ничего не будет иметь значения. — Ты не… — Тео отвернулся к двери, и ужас сковал её насмерть. Забыв о собственной слабости, она рванулась к нему, поворачивая к себе. — Что с ним? Боже, только бы он не… Она же не могла убить его, не так ли? Он — лучшее, что встретилось ей, самое большое, и её сердце, оно просто… Дрожащие руки вцепились в рубашку Тео. — Он жив? Сжалился ли над ней Тео или увидел, что Гермиона была близка к обмороку, но лёгкий кивок, казалось, протолкнул воздух в её лёгкие. Он живой. Она всё исправит. Она пойдёт и скажет ему, что вся её жизнь ничего не стоит без него. Да, она никогда высоко её не ценила, но она сделает это, конечно, если у неё будет Драко, всё станет иначе. Теперь. Она всё исправит. Ей просто нужно, чтобы он выслушал её. — Жив, но не здоров. Гермиону будто окунули в холодную воду, и она отступила назад. — Что с ним? Тишина между ними повисла, как последние мгновения. — Тебя это не касается, — Тео сказал это будто с жалостью, и даже в его глазах плескалось извинение. — По-почему? Почему не касается? Ведь это она — причина его страданий, она — его женщина. Его выбор. Но предательское сердце напомнило ей, что она выбрала неправильно. Не его. Что он имеет право отвернуться от неё, что он уже сделал это. — Потому что он так сказал. «Потому что он так сказал». Он так сказал. Драко сказал, что это её не касается. Драко сказал, что это не её дело. Да. Ладно. Гермиона сглотнув, кивнула, с трудом понимая, почему делает это. Чтобы не выглядеть жалкой? Чтобы продолжать казаться сильной, наверняка. Какая-то доля её сознания мечтала кинуться в угол спальни и сесть на «Соломонов трон», чтобы время исцелило её. Тео перенёс его сюда для неё, для её исцеления. Она определённо могла бы сесть на него, потому что она уверена, её душа вот-вот умрет. Как это… глупо. Глупо и по-детски, убиваться от любви. Может ли быть что-то драматичнее. Она же знала, на что шла. Тогда почему так больно? Почему она чувствует себя преданной, если она сама себя предала? Кто бы мог подумать, что она может и станет до той степени мелодраматичной. Очевидно, временная смерть не пошла ей на пользу. Шлейф дешевых романов приходит посмертно. Поэтому она снова кивнула. Что ей сказать? Всё нормально, Тео, я сама всё испортила? Нет. Всё нормально, Тео, мне нравится быть жалкой и отвергнутой. Отвергнутая. Нет, всё. Достаточно. Она не может сейчас расклеиться, у неё много дел. «Надо память до конца убить. Надо снова научится жить». Иррациональное чувство стыда затопило Гермиону. Перед смертью она тоже вспоминала что-то из русской литературы. Быть может, ей не стоило лезть во всю эту жизнь? Она могла бы провести жизнь, обложившись книгами и кошками. Насколько хуже такая жизнь была бы той, что она проживает сейчас? Ведь очевидно, что люди — это не для неё. Человеческие взаимоотношения материя гораздо более изменчивая и хрупкая, чем прозрачные исчерченные чужими судьбами линии страниц. Даже её давний друг, чьё плечо и молчаливая поддержка всегда казались незыблемыми, сейчас прочертил жирную линию, оставляя её прочитанной. — Гермиона? Она повернулась на голос, полный растерянности и вины. — Могу я кое о чём тебя попросить? Ей бы хотелось сказать «что угодно» или «конечно», особенно учитывая, что он спас её жизнь, которая ей была не нужна, и вылечил её тело, которое этого не заслуживает, но судорога в горле грозила подняться к глазам, и она просто кивнула. — Сегодня ко мне придет… э-э… друг, мне бы не хотелось создавать лишние поводы для беспокойства, поэтому… «Поэтому сиди здесь тихо и не высовывайся, мадам министр», — закончила она в своей голове, но, откашлявшись, слабо сказала: — Я поняла. У неё множество важных дел и мыслей, которые толпились строем в уставшей, вымотанной голове, но какая-то доля её души всё еще надеялась, что, быть может, это Блэк? Блэк был тем другом? Но спросить его она, разумеется, не решилась до момента хлопнувшей двери. Комната вновь погрузилась в тишину. Полудрёма снова пахла кровью, и её кошмары были палачами, которые приходили к ней раз за разом, чтобы столкнуть её в могилу. Но у неё был шанс, чтобы что-то сделать с этой жизнью, и упустить его значило предать всё то, что пережил из-за неё Блэк и что сделал для неё Тео. Поэтому она позволила холодной воде остудить её тело и обернуть его в спокойствие. Расставляя в своей голове вопросы, которые она должна задать Тео по мере важности, Гермиона всё же внимательно прислушивалась к звукам из-за двери. Ненормальная тишина лишь убедила её, что комната или дверь были оглушены. Дверь, конечно, была закрыта. Даже интересно, почему Тео попросил её не выходить, учитывая, что она была заперта здесь в тишине, не имея при себе ни палочки, ни каких-то магических сил. Все прошлые дни Гермиона провела в тишине, оберегая золотые остатки её магического ядра, собирая собственные силы по крупицам. Если кто-то и мог восстановить свою магию, то это Гермиона, не так ли? Всё это позволяло её не думать о прошлом, собственных решениях и ошибках, которые привели её к той точке, где она есть. Гермиона тянулась к тонким, как волос единорога, нитям в своём теле, переплетая нити волшебства, стараясь сделать их более крепкими и сильными. Хлопок двери заставил её подпрыгнуть, и даже рефлекторный лозунг «постоянная бдительность» в её голове Грюм произнес, заикаясь. С лёгким шелестом в её комнату влетела разъярённая Пэнси Паркинсон. В прекрасном длинном платье она приблизилась к Гермионе, но ни её искажённое злобой лицо, ни дизайнерское платье не могли скрыть истощенные худые ступни её нерабочих ног.