Разговор по душам

      У Ханмы болят ноги. Зимой довольно таки неудобно — на землю нормально не сядешь, и не хочется отморозить себе все окончательно, помимо пальцев, которых он и без того не чувствует, а губы вовсе иссиня синие. Зубы стучат о зубы, но Шуджи это, кажется, особо не волнует. Или не волнует вовсе. Только капюшон весьма тонкой куртки натягивает посильнее, чтоб снег, падающий хлопьями, так сильно не мешался.       — Ну, добрый вечер. На кладбище тихо. В рождественскую ночь тем более. Мертвые праздников не отмечают, а Кисаки… вовсе их не любил. Но помнится ему, в первое их совместное рождество, — в смысле, когда в принципе они друг друга повязали связью какой-то нерушимой и может, уже тогда судьбоносной, — заветную полночь провели они бок о бок, у него на квартире со сломанной гирляндой и дешевым пойлом, от которого Тетта морщился так, будто съел самый кислый апельсин в мире. А Ханма смеялся с этого, под взгляд несерьезно-хмурый рот ладонью прикрывая. Выдыхал в личико чужое сигаретный дым, на что ему грозились этим же окурком ожоги тут и там понаставить. Тогда ему было тринадцать. Ханма кое-как руками непослушными колечко на банке все того же пива поддевает. Больно, немного. Но не больнее осознания и мыслей, тут же себя одергивает. Ногти искусаны, и ожоги на ладонях тут и там — даже жаль, что не от той брошенной когда-то шутливой угрозы, а так, подарок от себя самого, чтобы в принципе себя живым немного почувствовать. Шуджи выдыхает облачко пара на свои руки. Глаза горят, но не слезятся.       — Ну, как ты? Знаю, прямо не ответишь, как всегда, ну, хоть знак там дай, что-ли. Звездочку падающую пошли.       В ответ только завывание ветра, безмолвное и даже холоднее, чем есть на самом деле. Мужчина ежится, улыбается криво, сквозь боль замерзших губ, чувствуя, как маленькие царапинки на них лопаются снова. Смеяться хочется ещё больше, только вот, мертвых всех своей истерикой спугнет. А потому, просто лезет рукой на ощупь в карман, за телефоном, чтоб время узнать, ибо когда там это число ебаное в году сменится наконец… А там, разбитый экран, и кажется, севшая в край батарея. Забыл подзарядить, медленно доходит чересчур очевидная мысль. Цыкает, плечом ведет, мол, ну и хер с ним. Делает глоток короткий из банки ледяной — это дерьмо стало еще горче. Ну или дело в комке нервов в горле, не знает и вряд ли поймет, да и не важно оно. Уже не важно. Все равно совершенно, ведь дело не в этом.       Дело в воспоминаниях, что осыпались на голову снежинками. Такими же кусачими, как январский мороз. Но в этот раз кусаются сильнее обычного — вкус на языке возникает терпкий, абсолютно иной и, к сожалению, призрачный. Вкус того дорогущего вина, что распивали они вдвоем как-то раз. Должно быть, привкус его и послевкусие от их первого поцелуя в ту зимнюю ночь, так похожую на эту, он не забудет никогда. Губы защипало о подступающей к ним соленой влаге, а перед глазами глаза чужие, такие живые. Когда-то живые.       — Ха…получается, с рождеством, Киса. Ты уж прости, что без подарка. В этом году тебе исполнилось бы девятнадцать, представляешь? Ой-ей, а мне так-то, двадцать два. Я и не заметил.       Снова смешок. Ядовитый до невозможности. Внутренности, этим ядом наливаясь, горят безумно. Хочется сжаться, прямо в снегу сложиться пополам, настолько больно. Но Ханма не двигается, совсем. И влажные дорожки не трогает, пусть замерзают на впалых щеках, пусть.       — Надо же, как забавно выходит. Бог смерти сидит рядом с могилой и тоскует. Ну что за черный юмор, а? Прозвище ещё и безвкусное до жути. Я в историях не разбираюсь, конечно, но сказание о Боге и об одном смертном мальчишке вышло хуевое, я бы переписал, знаешь. Как умею, но переписал.       Молчание. Мертвое, каменное, как и множество окруживших его могильных плит. Ничем не пробьешь, невозможно, нет силы в мире такой, мертвых возвращающей к жизни. Но, мысли такие были уже, и если бы существовала цена, он бы постарался. Попытался. Было бы, ради чего банальное существование волочить, и не сводить себя медленно, но верно, под землю следом. И не гнил бы он заживо во всевозможных смыслах этого слова. Но цены так никто и не выставлял.       — А ведь… может, где-то, все же существует будущее, где ты до сих пор жив. И может быть, даже со мной.

***

— Нет печальней полюбившего Бога Смерти, верно?

Им снова по тринадцать и шестнадцать. У Тетты взгляд пьяный. Яркий. Вино было хорошим. Настолько хорошим, что Кисаки, кажется, на прозу потянуло. Он тут же смеётся, и к губам Шуджи во второй, боже, второй раз припадает. Сам. У Ханмы сердце чуть бит о ребра не отбило тогда. Он все думал, — вспомнят ли они об этих пьяных поцелуях на утро следующего дня?

— Не знаю, о каком Боге ты говоришь, но сейчас я чертовски счастливый.