Болотные твари

_ _ _ Он слишком резко приходит в себя, подпрыгивает на месте, разглядывая окружение еле продранными глазами. Руки и ноги немного затекли, но это не имеет значения. Вокруг светло, благодаря солнечным лучам, пробивающимся через незашторенное окно. Он лежит на небольшой кровати с жестковатым светлым постельным бельём, рядом тумбочка и шкаф. Тёмная дверь, видимо, ведущая на выход, закрыта сейчас. Комната небольшая, крашеные наполовину голубым, наполовину белым стены вокруг создают ощущение холода. Справа от входной двери ещё одна дверь, ведущая, очевидно, в туалет, куда ему сейчас, к слову, не помешало бы. Чонгук пару раз моргает, но всё остаётся как есть, и это немного утешает. Он откидывает тонкое одеяло и обнаруживает себя в зелёной пижаме, но от зелёного этого его сейчас немного подташнивает. Он не узнаёт это место, но делает вывод, что здесь, на первый взгляд, всё же лучше, чем в той хижине на болоте. Через какое-то время дверь открывается, и он дёргается так резко, что даже сам пугается своего же порыва. Мужчина в халате приветливо улыбается и спрашивает, как он себя чувствует, а Чонгук глядит на его одежду, не моргая. Глядит и не может поверить. Или как раз этого он и ожидал, и поэтому так удивлён? Этот человек — врач. Но не тот врач, что лечит физические раны, а тот, что нацелен на не видимые глазу, протекающие глубоко внутри, прямиком через заряды мыслей и чувств. В голову приходит вполне логичный вопрос: — Я сошёл с ума? После всего, что он помнит, пусть моментами и не совсем детально, после всех тех картинок, запахов и ощущений, всё ещё вызывающих дрожь и ужас, кажется вполне закономерным, что в итоге это оказалось безумием. Он погрузился в кошмар, застрял в том, что в голове. Хочется моментально прояснить причины, узнать как долго он тут, и что с остальными. Теми, что во сне превратились в черепа на поверхности болота. Или он всё это выдумал? Возможно, он всё-таки поскользнулся и так сильно ударился головой, что это вызвало органическое расстройство личности или что-то вроде того? Всё лучше, чем демоны и злобные духи каких-то японских лесов, и его друзья, утерянные в их землях. — А вам кажется, что вы сошли с ума? — говорит «доктор», подходит поближе и заглядывает ему в глаза, что-то отмечая после на своём планшете. — Но что тогда я тут делаю? — А вы не помните? Чонгук отрицательно качает головой, чуть морщится от покалывающих ощущений местами, инстинктивно обнимает себя руками и вдруг с боязнью оттягивает пижаму с плеча. На плече неровный шрам. Но он совсем не свежий, не такой, каким Чон его помнит, и всё ещё чувствует как-будто — сочащийся кровью, с торчащим мясом, кусок от которого лежит на полу, выплюнутый демоном, озлобленным в тот миг на женщину-людоедку. Сейчас это просто шрам. Он смотрит на запястье, и оно больше не опухшее. Разминает его, и ему почти не больно. Кажется, как будто он просто немного ударился им, а не ломал с хрустом сухой ветки, и не единожды, в затянувшемся кошмаре. — Вы были госпитализированы и поступили в эту больницу в состоянии острого психоза, сопровождаемого слуховым бредом и галлюцинациями. Вас нашли у подножья леса «Онрё»* в Японии, всего в крови, бормочущего что-то себе под нос и не понимающего, где находитесь. Теперь вы в Корее, с согласия ваших родителей вас переправили сюда. Около месяца вы не выходили из состояния бреда больше чем на пару дней и почти не разговаривали. — Но... ч-что случилось? — голос начинает дрожать, он сглатывает и усилием воли продолжает. — Мои друзья, что с ними? Они ведь были со мной? Мужчина снова что-то записывает у себя на планшете и просит вдруг соскочившего с места Чонгука присесть. Чон отказывается, предпочитая остаться на месте и стоять, пусть ноги и ноют немного. — По тому, что нам известно, вы и шестеро ваших друзей направились в лес. В лесу, видимо, что-то произошло. Вас искали несколько месяцев, но никаких следов не нашли. Затем вы вдруг появились у дороги. Ваших товарищей ищут до сих пор, но никаких новых сведений об их местонахождении не поступало.

Их никогда не найдут, ты же знаешь.

— Что? — испуганно дёрнулся Чонгук. — В прошлые разы вы мало что смогли объяснить нам о произошедшем в лесу. Ваши слова о некой хижине на болотах и живущих в нем «людях», — он странно выделил это слово, — не подтвердились. Лес много раз обыскивали и ничего, кроме старого заброшенного охотничьего домика, там найдено не было. Может быть теперь вы вспомните что-то новое, что поможет в поисках ваших товарищей? Ваше сознание, похоже, почти прояснилось. Позже к вам зайдут следователи, попробуйте снова с ними поговорить.

Ну давай, расскажи им эту историю снова — усмехнулось ехидно нечто в голове, отчего Чонгук тут же схватился за неё и потёр виски.

— Я не помню, — тихо сказал он, хотя рассказать было что, даже слишком... Слишком много такого, во что никто и никогда не поверит. Потому что современные нормальные люди не верят в древних демонов, богов и чудовищ. Если только тех, что живут в твоей голове и время от времени побеждают. Вот как сейчас. Он беспомощно покачал головой и снова уставился на врача, внимательно наблюдающим за ним. Тот что-то записал в планшете и сказал, что через час обед, за ним скоро зайдут. Если ему что-то нужно, он может выйти и спросить у санитара, ему подскажут. Чонгук тихо поблагодарил его, и мужчина ушёл, прикрыв за собой дверь. А Чонгук присел на койку и уставился в окно, как-будто за ним открывался выход в параллельный мир. Как-будто за ним скрывались ответы. Шрам на плече и то, что его нашли в лесу, не могло быть совпадением. Если бы не это, он наверно мог поверить, что внезапно сошёл с ума. Если бы не потерявшиеся друзья, он бы поверил, что резко свихнулся. Правда. Если бы не так ярко помнил, пусть и не все, и не находил свой отклик в реальности на те события. Он бы может со временем смирился, с таким «новым собой». Но нет. Всё сложнее. И что ему делать теперь? Куда идти, к кому обращаться? Кого искать и как, если демон сказал, что вскоре Ао-ниобо сожрёт и Джина, что тот и так задержался подольше только из-за того, что привёл их всех в таком вкусном составе. Куда ему идти, если всё, что осталось от остальных – это черепа в болоте? И непонятно, почему вдруг демон решил отпустить его, когда так решительно был настроен сам сожрать и влезть в его шкуру? Чонгук вздрагивает от этих воспоминаний, сердце срывается с привычного ритма и теперь колотится как бешеное. Немного трудно дышать. Трудно принять как потери, так и «реальность». Тяжелое горе давит на плечи и руки подрагивают. Он пытается отвлечься лишь бы не думать о тех кого не нашли, чтобы не зарыдать в голос и не привлекать ненужного внимания в этих стенах. Он подходит к подоконнику и осторожно выглядывает наружу. Там, на немногочисленных аккуратных скамейках сидят люди, судя по одежде — пациенты и посетители. Сколько из них так же, как и он, столкнулся с тем, что не может доказать, но и отказываться от своих слов не собирается и потому только подтверждает свое «безумие»? Или сходит с ума именно на этом фоне — диссонанса реальности. Гуляет там, снаружи, и персонал, выделяющейся формой. Видимо, присматривает за остальными. По газону расхаживает пара человек, а под деревом сидит парень. На ногах у него ничего нет, и при взгляде на него по спине Чонгука бегут мурашки, дыхание замедляется и хочется спрятаться, чтобы, не дай бог, тот парень не поднял взгляд и не заметил его в окне. Возможно, это просто один из пациентов, который тоже не любит носить обувь, но Чонгуку не нравится, что тот сидит там, под деревом, в серой толстовке с капюшоном, который скрывает лицо. Он сидит и водит по траве руками, как будто вытирает об неё испачканную в чём-то ладонь, но никто не делает ему замечания, не обращает внимания. Не желая больше смотреть, Чонгук медленно отходит от окна и возвращается в кровать.

Ты ещё не хочешь вернуться?

— Нет, — бормочет себе под нос Чонгук, ещё раз оглядывая комнату. Это внутренний голос, но не свой, а тот, отпечатавшийся там из-за пережитых кошмаров?

Ты разве не хочешь снова увидеть эту шкурку? Снова почувствовать его горячее прикосновение, его тёмное нутро? Я могу исполнить пару из тех твоих мокрых фантазий.

Чонгук прикрывает уши руками и падает на подушку. Теперь так будет продолжаться до бесконечности? Даже если он выжил, всё равно будет постоянно слышать эту тварь в своей голове? И ему никто никогда не поверит?

Конечно же, тебе не поверят. Кто вообще поверит в такую чушь?

Люди просто пропадают. Всё просто: людей убивают другие люди, звери, машины, стихийные действия. Во всё это легко поверить, такое случается повсеместно. Даже сейчас где-то только что был человек, и вот он исчез. Пропал прямо у тебя под носом. В голову рано или поздно забегают мысли — а не ты ли тому виной? Может, это ты что-то не то сказал или сделал, и потому человек пропал? Но никогда не промелькнёт ни единой мысли о том, что кого-то из них, возможно, приманили к себе и съели древние демоны, чудовища, разодрали злобные боги или что это маленькие карлики-людоеды всё это время похищали детей в пшеничных полях. Я вас умоляю, мы живём в век технологий и науки. В век, когда такие вещи воспринимаются лишь как сказки и бред в головах недалёких, не получивших свою своевременную порцию таблеток. Ну сам подумай, разве возможно такое? Чонгук вот не поверил бы, если ему такое кто-то раньше рассказал, даже тот, кому он безоговорочно доверял, и втихую бы подумал, что тому требуется помощь. Та самая, которую он сам получает на данный момент. Тут ведь всё очень просто, объяснять-то даже ничего толком не надо. Всё, как на ладони. Он разом потерял всех друзей и, бедненький, спятил. Так видят это люди со стороны. А некоторые и на него самого думают, что это он, возможно, их всех и убил, прикопал где-то в лесу, а потом разыграл весь этот спектакль с безумством. Ну а как ты думал? Всё обычно так и происходит. А вообще… Может, это правда? Ты призадумайся, призадумайся-ка хорошенько. Может, это один из друзей разорвал плоть на его плече в пылу схватки, пытаясь остановить? Или это был дикий зверь, неожиданно напавший и разорвавший ребят на части? Ему самому, допустим, удалось сбежать, но механизм заел немного, психика забуксовала в попытке защититься, свернула немного не туда и подрисовала неких демонов, чудовищ и богов из японских легенд. В попытке защитить остатки «я» добавила своеобразного вкуса, наделила запахом, ощущениями и чувствами, связанным с ними. Она создала своеобразный шедевр. И ты повёлся на это. А куда деваться? Похожим образом повелись и все эти многочисленные соседи через стенку, в месте его данного пристанища. Продолжая отрицать, все они только доказывают свои «диагнозы», всё крепче тонут в этом болоте. Там, где черепа и сдирают плоть, где крики и глупые песенки звучат одновременно и время от времени пытаются пересилить друг друга в частоте. Вот только один есть маленький нюанс во всей этой схеме «может» и «возможно». Чонгук никогда ничем подобным, вроде чудовищ и демонов, не интересовался, его друзья тоже не увлекались чем-то подобным. Откуда же тогда им было взяться в его голове? Хотя, знаешь… Не спеши. Отрывки фильмов, обрывки слов, обрывки звуков – вот и готов твой индивидуальный бутерброд. Бери его, глотай, пока не остыл. Сдирай с него слой за слоем. Тебе ведь хочется. Тебе хочется. Не отрицай. За окном разносится карканье ворон, и Чонгук отрывает ладони от ушей. Птицы каркают, будто спорят между собой. Он этих птиц уже слышал и раньше. Мокрые переговоры на крыше всё ещё стоят перед глазами, и колет фантомной болью бедро, в которое одна из них клюнула его, перепутав с падалью, ещё живого. Голодные, как и женщина-людоедка, живущая в том доме, они только и выжидали момента, чтобы наброситься и выклевать самое сочное. И сейчас они снова были здесь и опять чего-то ждали. Чонгук на носочках прошёл к окну и выглянул из-за угла. Синее небо окрасилось в серый, огромный скат приплыл за ним сюда, а ворон не оказалось в зоне видимости. В животе вдруг заурчало, и он испугался, тут же разозлившись на себя за это. В дверь позади постучались, напомнив об обеде, а Чонгук вдруг подумал, что на окнах нет штор, хотя, казалось, раньше они были. Или их не было? Куда же ему теперь от ската скрыться? Ноги повели его к двери, в то время как разум разрывали мысли. Так много их было, как пчёл в улье, и все жужжали одновременно. Все чего-то требовали, кричали, пищали, шептали. Послушай меня, нет, меня!

Нет, меня. Нет, меня. Нет, меня.

Нет, он всё-таки спятил, пусть и не до конца. Он утешает себя, что поводы были. Или скорее — как-то оправдывает. В столовой не так много людей. Чонгук не вглядывается в их лица и, главное, в глаза никому старается не смотреть. Вдруг «они» среди этих, и только этого и ждут. Персонал, проводивший его сюда (именно персонал, не хочется лишний раз называть их санитарами), максимально вежливо напомнил, куда ему подойти за едой, и откланился. Сначала он толком даже не смотрит на то, что у него на тарелке, потом замечает что-то, похожее на шпажки (правда, ими не поковыряешься в зубах, острые концы отсутствуют), и.... о боже... что-то, похожее на такояки, нанизано на них. Что-то, похожее на ту плотную консистенцию, с посыпкой из стружки. Чонгук дёргается, как от заряда тока, испуганно отталкивает от себя тарелку, и та только чудом не летит на пол, привлекая грохотом всеобщее внимание. Теперь он всё больше походит на психа. Отлично, так держать.

— Ой, ну что же это, — тут же зубоскалит голос в голове... или за спиной... или в шраме на плече, — ты ведь так любишь такояки! Уж я то знаю, что там в твоей голове. Обо всех вкусах мне известно. Зачем их менять? Угощайся.

Чонгук остервенело трясёт головой. Он старается, правда старается взять себя в руки. Ему здесь не нужно лишнее внимание, ему нужно скорее покинуть это место.

Конечно, чтобы скорее прийти ко мне.

— Нет, — вырывается из уст. Мужчина, стоящий неподалёку, поднимает голову и кивает, мол «что?». Чонгук, слегка улыбнувшись, убеждает, что ничего такого. Извините. Простите меня. Я не такой. Он спешно покидает столовую, желая скрыться в комнате, хотя куда там скрыться? На окнах даже штор нет, а скат смотрит с неба и если заметит, возможно в этот раз ударит молнией точно в цель. И он снова окажется там. На столе, на полу или в болоте, среди черепов. В палате тихо. Нет, не в палате, в комнате. Да, так лучше звучит. Чонгук прикрывает дверь и проходит к кровати, залезает под одеяло и накрывается с головой, как в детстве, в надежде на то, что так тебя не заметят монстры. Сохранившаяся с детства привычка не говорит, что мы и сейчас в это верим. В смысле, в тех монстров, что живут в темноте под кроватью. Взрослея, мы понимаем, что единственные монстры – это опять же только те, что живут в извилинах за черепом. Те, которых туда запустили словами. Сказочками и пугалками. Точнее — мы так это понимали. Сейчас Чонгук не сказал бы, что в этом уверен. За окном начинает шуршать несильный дождь, и он надеется, что его никто не побеспокоит с требованием выпить лекарство, пройтись, поговорить или ещё чего. Он заснёт, а завтра проснётся, и будет светло. И ему не будет так неуютно и беспокойно, как в эти минуты. К завтрашнему дню скат уплывёт, и в столовой подадут что угодно, только не такояки, и даже близко не похожее на это блюдо. Они ведь даже не в Японии больше, так какого чёрта? За окном громыхает, скат гневается. От того ли, что не может его отыскать? От того ли, что нечего потом будет доложить о нём Ама-но-дзаку? Или от того, что это просто непогода, и к нему вообще никакого отношения не имеет. Чонгук, успокойся, ты не пуп земли. Спи. Но как это сделать? Как он это делал раньше? Просто брал и засыпал? Чон не чувствует, как прогибается матрас, но вдруг чувствует, что кто-то гладит его по плечу. Чувствует, как кто-то смотрит на него в упор и уже знает, что Чонгук не спит, только пытается делать вид, прикрыв глаза.

— Я хочу рассказать тебе ещё пару историй, прежде чем сожрать твои внутренности и влезть в твою сладкую шкурку, сбросив свою, такую милую. Хватит уже притворяться спящим, я знаю, что ты проснулся, Чонгук, я слышу, что ты думаешь.

Он и не спал, чтобы просыпаться. А может, он вообще никогда не спал, но почему-то постоянно просыпается. Тело словно частично парализовано, и непонятно, связано ли это с тем ужасом, что он испытывает, или теперь это для него типичное состояние рядом с демоном. Пальцы на правой руке, вроде как, двигаются, но с трудом. На левой не ощущаются. Кажется, она превращается в «незнакомку» из-за того, что он её отлежал. Или отлежал не совсем он. Когда же закончится этот кошмар?

— Когда ты вернёшься, — словно отвечая на его мысли, шепчет демон с лицом Тэхёна, затем залезает на него, усаживаясь сверху, и смотрит глаза в глаза в полумраке комнаты. Чонгук тяжело дышит, думает о карликах под кроватью, о притаившейся в углу людоедке, с хрустом доедающей чьи-то кости. Он всё думает и думает. За окном глубокая тёмная ночь, и если бы не круглая яркая луна, висящая в небе, ничего бы не было видно. И болото, может, не поглотило бы его вновь. Обаятельная улыбка сменяется на оскал, а зелёный луг чернеет, мутнеет, разрастаясь болотом всё дальше. В пищеводе застревает душа, вытесненная с привычного места. Он сглатывает противную кислоту во рту, или только думает, что сглатывает, и размышляет о вскрике за окном.

— Пока ты так упорно шелестишь извилинами, я расскажу тебе историю об одном парне по имени Джин. — Чонгук едва заметно дёргается под ним. — Да-да, не трепыхайся так, о том самом Сокджине, верно. Слушай внимательно.

Длинные пальцы ведут по чужой вздымающийся груди и давят на плечо со шрамом, будто снова совсем ещё свежему «шраму», отрывая едва заросшую корку.

— Оно не заживёт так просто, — гаденько усмехаются красивые губы. — Так, ладно, к истории. Один парень по имени Джин с детства был очень дружелюбен и упрям. Он рос хорошим человеком и завёл много друзей, которых считал чуть ли не братьями и очень любил. Однажды он собрался и улетел с самыми близкими из них в Японию. Это было редкостью, что отпуск каждого совпал так удачно, и они наконец могли повеселиться вместе, вспомнить старые-добрые школьные деньки и забавные истории. Япония им нравилась, периодически некоторые их них ездили туда в командировки, а также здесь жили родственники одного из них— Юнги. В их доме они и остановились, пока те уехали куда-то там за границу. Джин был доволен их времяпровождением, но чего-то не хватало для того, чтобы этот совместный отдых запомнился им надолго. Не хватало посиделок на природе — вот чего. Костёр, палатки, свежий лесной воздух – то, что доктор городским прописал. И так, Джин залез в Интернет и начал подыскивать подходящее место. И, о чудо! Ему посоветовали лес «Онрё», рассказали о чудесном озере, которое можно найти, если пройти по определённому пути, и скинули точный маршрут. Джин загорелся этой идеей даже сильнее, чем прежде. Не было и мысли, что ребята не согласятся. Не было и мысли передумать и остаться в уютном доме. Не было и мысли, что тот маршрут им был подкинут не просто так. Хоть бы узнал для начала, что значит Онрё, и что назван так этот лес не от скуки, что даже в самом названии предупреждение. Хитрая попытка напугать, чтобы не совались. Но кому это нужно? Сколько информации преподнесено для вас на блюдечке всего в один клик, но современные люди в большинстве своём лучше потратят время на что покороче и «поважнее». Я хорошо вас изучил, и старых, и новых. И вот оно «сейчас». Этот век, этот год, это время. Ах, это чудное изобретение — всемирная паутина общения посредством технологий! Как там говорят у вас, а, точно - «хочешь жить, умей вертеться». Вот и мы потихоньку преуспели. Но, вернёмся к истории. Ребята во главе с Джином отправились в путь, а по дороге начался дождь. В то же время, почуяв их группу, прошедшую заговорённые ленты, злобные боги Гаки разбушевались, возбуждённые. Ама-но-дзаку, также услышавший их ещё на подходе, сообщил о предстоящем пире Ао-ниобо. Джин все шёл вперёд, хотя понимал, что дальше идти смысла нет, да ещё под начавшимся дождём. Он понимал, но ноги всё шли, глаза что-то выискивали, а язык продолжал успокаивать ребят. Одна мысль выталкивала другую в его голове. То он видел их в скором времени у озера, весёлых и счастливых, то видел их замерзших и заблудившихся. Тогда Джин ещё не знал, что мысли его уже давно путает демон, и не только его, но всей группы, потихоньку-помаленьку. В какой-то момент, когда самый младший в их группе заметил впереди хижину, Джина пробрал озноб, и всё тело зачесалось. Тогда его воля трепыхалась, чуя неладное, как никогда. Но Ама-но-дзаку… Ну ладно, будем говорить просто «я», тоже был ближе, чем прежде, и мысли подчинялись легче, а стоило вам ребята ступить на мостик, в доме возликовала и Ао-ниобо. В тот момент, Чонгук, — обратился он к парню под собой, — для вас всё было кончено. Но мы ведь о Джине? Так вот. Он не находил себе покоя, хотя сам первым постучал в ту дверь, сам же вёл диалог со мной учтиво, сам же привёл в этот лес целую небольшую группу. Было в душе Джина тогда смятение, но сообщить о нём он не спешил, ведь тут же передумывал. Например, о решении уходить. Уходить сейчас же. Например, не разделяться по комнатам на ночь. Например, не доверять нам. Например, что всё это очень-очень странно. Например, что некоторые ребята здесь очень несвойственно себя ведут, и мысли в голове прежде незнакомые заполняют, вытесняя все сомнения и логику. Джин не заметил, как один за другим его друзья исчезли, ведь для него всё оставалось почти прежним, и он много спал. Только сердце в его груди словно разрывалось, когда один из ребят встречался ему в коридоре после, когда он смотрел в их глаза, и душу больше не чувствовал, но думал – показалось. Это всё дождь. Это непогода и отсутствие связи с внешним миром делают их такими, временами на себя непохожими. Мрачными. Чужими. Джин, будто хомячок в стеклянном шаре, катался по дому, пока не остался в нём единственным живым.

Чонгук открыл рот, как бы пытаясь сказать — «А я? Ведь я тоже?»

— Да-да, — видимо, прочитав его мысли, похлопал его по груди Ама-но-дзаку, — но сейчас я о Джине рассказываю, о том, что было, когда и ты исчез. По вине Ао-ниобо, решившей исполнить одно ненужное желание, — густые брови нахмурились, вспомнив неприятное, и снова расправились, возвращаясь к рассказу. — Так вот, когда в этом доме Джин остался один, он жил ещё какое-то время, хотя, глядя на него, слюни текли рекой из чёрной пасти вечной голодной Ао-ниобо. А я пригляделся к нему и подумал, что эта шкурка не менее красивая, чем та, в которой я сейчас сижу. И пока я жду ту, что вернётся, не перелезть ли мне в эту — доступную?

Демон склонил слегка голову набок и положил ладонь на чужую грудь, прямо над сердцем.

— Твоё сердце сейчас так быстро стучит, мне так нравится это в людях. Когда вы испуганы, встревоженны, возбуждены, оно готово выпрыгнуть из вашей груди, а взгляд какой… Вот бы вырвать, макнуть в соус и съесть. Съесть всего, не оставив ни костей, ни капли крови на полу. Но твоё сердце я, пожалуй, ещё немного приберегу. В отличие от Ао-ниобо, я умею сдерживать свой голод, хотя так и хочется откусить кусочек прямо сейчас. — Ладонь соскользнула ниже, и тело плавно съехало по бёдрам, пальцы двинулись к паху. Надавили сверху, погладили, сжали сильнее, заставив тело реагировать, пусть и слабо. — Например, вот этот интересный кусочек, хотя бы его часть, можно попробовать прямо сейчас. Он и так длинный, я думаю, тебе хватит и половины.— Из глаз Чонгука брызнули слезы, но не от боли или от того, что демон как сказал, так и сделает, а от собственного бессилия. От предательства собственного тела, которое, казалось, ещё не принадлежало демону, но уже его самого словно отторгало, желая показать больше тому, кто готов раскрыть все его возможности, пусть виде шкурки, и лишь на время.

— Да шучу я, не хныкай, — улыбнулось лицо Тэ, растянувшись по уголкам чуть больше нужного.

— Что с Джином? — не в силах спросить вслух, спросил он в уме.

— Ну, как видишь, я все ещё не в его шкурке, а значит, ты ещё можешь успеть увидеться со своим другом. Мы его, конечно, в любом случае сожрём, но последнюю встречу устроить можно. Вы, люди, цените такие сентиментальные моменты.

— Жаль, — вдруг разочарованно протянул он тут же, — но мне пора идти. Ты скоро проснёшься и паралич спадёт. Не бойся. Это всё твой мозг сопротивляется. Жду не дождусь момента, когда смогу его выковырять, а пока — до встречи. И поторопись. Ао-ниобо, как ты уже понял, терпеть не любит. Она и так на Джина слюнями капает, пока тот спит, приходится её всё время отгонять.

После этих слов он исчезает, просто растворяется в полумраке, а Чонгука осторожно трогают за плечо, от чего он вскакивает резче, чем следовало бы. Нет никакого ощущения, что он был парализован, руки слушаются и не кажутся чужими. Мужчина в форме персонала говорит, что пора пить таблетки, и его зовёт врач. Он просит не задерживаться и выходит из комнаты. Чонгук, игнорируя тапочки, поспешно выходит за ним, понимая, что в этой комнате небезопасно. Понимая, что теперь не безопасно нигде, даже в собственной черпушке. Но сейчас, не смотря на это, ему надо потихоньку убедить врача в своей дееспособности, увидеться с родными и показать, что он в своём уме. У него ремиссия, или как это там называется? Надо сделать всё, чтобы выйти отсюда, и как бы прискорбно это ни звучало, однажды вернуться обратно в лес «Онрё». Обратно к той хижине на болоте. Трагичность его конца необратима, но и смысла жить с этим кошмаром в голове нет. Если есть шанс увидеть последнего друга живым, немного побыть с ним, прежде чем их обоих употребят в пищу, прежде чем шкуру Чонгука нацепит древний демон, он, пожалуй, поведётся на это. Если у него есть шанс хоть ненадолго вернуться в тот, пусть сюрреалистичный сон, где все они снова живы, что же — хорошо. Если даже его мысли не совсем теперь ему подвластны и всегда слышны тому, у кого лицо с обворожительной улыбкой, дуростью будет пытаться куда-то бежать, кого-то искать, пытаться предупредить. Но он может быть всё-таки даже попытается, а может и нет. В это все равно никто не поверит, никто не послушает. Или даже хуже, услышат то, что захотят, извратят и понесутся в лес группой, даже больше той, что была у них, и пир у демонов станет ещё грандиозное. А Ао-ниобо пустится в безумный пляс, заплёвывая картины императорских дворцов. «Вот она я, вот! Жива и поныне! А вы – руины под болотом надо мной! — будет верещать она. – Вот она я, сыта и останусь здесь ещё надолго! Вот она я, а вы всего лишь напоминание былого на картинках, жалкий мусор в рамках. Вот и всё». Современные нормальные люди не верят в подобные сказки, не верят в древних демонов, чудовищ и богов. Они считают, что все легенды, этот древний фольклор, это всего лишь вымысел, богатое воображение такого же человека, как они, только немного более странного. Они считают, что много знают и много понимают, а раньше люди были глупые, слишком подверженные магическому мышлению. Те люди, что верили во всё это - фантазёры и ведомые. Раньше люди были глупые, не совались в лес, за висящие там ленты. Верили каким-то там полоумным шаманам и даже устраивали пляски. Раньше люди верили во всё подряд, но это только отчасти так, и сейчас они отнюдь ничуть не умнее. Чонгук тоже хотел бы быть одним из тех людей, что зная о всём, в тот лес соваться не стал и обходил его как можно дальше. Когда поздно уже - так мечтается. Хотел бы он вернуться и отговорить тогда старшего, чего бы ему это ни стоило, и поскорее уехать к себе, по чужой земле не расхаживать. На чужой стол не напрашиваться. Чонгук снова слышит ворон за окном. Быть может, именно они служат ушами и глазами Ама-но-дзаку, пока он здесь. Быть может, именно они передают ему его мысли и наоборот. Он не хочет возвращаться туда, к ним, но пойдёт. Может, не сейчас и не завтра, и даже дольше продержится. Но в конце концов окажется там. Ведь «он» всё знает. Чонгук не хочет прикасаться к тому, кто собой давно не является, но прикоснётся опять и отдаст себя в его власть. Или отдал уже? Утонул в том болоте или умер на чьём-то столе? Иногда это «я» трепыхается, даже не смотря на чужого в голове. Иногда внутри мертвое, а ходит по земле. Иногда позабытое, а всё живо в своем укромном уголке и даже трапезничает где-то во тьме, развлекая рассказами о самом себе.

Это всего лишь легенды, старый фольклор и сказки. Это всего лишь слова, это всего лишь кошмары. Не пугайся ты зря.