Болотные твари

// Дни потеряли счёт под нескончаемый стук дождя. Удивительно, как потопом ещё дом не снесло, и болото оставалось в привычных пределах, не выходя за границы, не размыв мостик, не подползая к дому. Сегодня точно надо будет собраться и серьёзно поговорить о возвращении домой, думал Чонгук, хоть с одной стороны и не хотелось... но хватит уже, пора шевелиться по направлению к дому. Они справятся вместе. Или сойдут с ума от скуки и странных снов. Им однозначно требовалась цивилизация, именно там было их спасение. Природа природой, но с них хватит, они так жить не приспособлены. Как Тэхён с тёткой так жили без электричества, когда его так надолго вырубали, вызывало в Чонгуке недоумение, наряду со всем остальным. Его последние сны стали ещё откровеннее, и иногда, просыпаясь среди ночи или перед самым рассветом, ему казалось, что кто-то стоит за дверью, ведущей в их комнату. Кто-то чего-то ждёт. И это что-то Чонгуку в итоге совсем не понравится. Чимин моментами стал беспокойнее. Именно моментами. К примеру, вчера он сказал, что его пугает болото, будто есть в нём что-то. Боязливо даже задрожал, но вдруг, как по щелчку, перевёл тему, как будто прежних слов и не было. Как будто не он так испуганно косился в окно на то болото и не он ёжился, комкая одеяло в руках, как маленький испуганный мальчик. Намджун всё чаще обнаруживался у одной из картин, стоящим напротив. Иногда он, бывало, поднимал руку, желая дотронуться, но опускал её обратно. Иногда его взгляд был полон сожаления, какой-то горечи, о которой вслух он ничего не говорил. Юнги, казалось, совсем бросил курить, чаще просто стоял под козырьком снаружи и смотрел куда-то вглубь леса. И что ещё странно, он стал меньше хмуриться и ворчать по поводу грёбаной вылазки, из-за который они тут застряли. Сэн в основном сидела на диване, задрав ноги и положив голову на плечо Хосока, нервно почёсывая шею и живот. Выглядела она подавленой и грустной, разговаривала преимущественно шепотом, словно голос её сел. На вопрос не заболела ли, уверено говорила, что нет, только вот приуныла немного, сами понимаете. Хосок, который постоянно оглядывался, боязливо признался друзьям, что если старуха к нему подкрадётся как к Намджуну, сзади, его точно инфаркт хватит. Затем было натянуто рассмеялся, типа пошутил, но почти сразу замолчал, понимая, что никого этим смехом не обманул. Джин неожиданно много спал и реже других появлялся в гостиной. И почему никто из них до сих пор не предложил двинуться домой? «Впрочем, а куда торопиться? Поговорим об этом завтра» — думал, наверное, каждый из них. Сейчас, выйдя из своей комнаты, Чонгук прошёл по коридору, неожиданно подскользнувшись на ковре, на ровном месте. Поморщился, глядя на то место, будто оно специально зацепило его, и прошёл дальше, игнорируя тихий свист, похожий на вскрик, донёсшийся, похоже, откуда-то снаружи. Наверное, вороны эти странные никак не уймутся или лисы в лесу. Чимина в комнате не было, когда он проснулся, но здесь его тоже не оказалось. Возможно, тот принимал ванну, расслабляясь в ней, как обычно делал после работы. И хоть ванна тут больше напоминала таз, выбирать не приходилось. — А где все? — удивился Чонгук, не обнаружив никого за столом. Тэхён протянул ему коробочку с приятно пахнущими свежеприготовленными такояки и кивнул на улицу. — Но там же дождь, — удивился Чон, вдыхая аромат еды. Тэхён их определённо баловал. Хозяин дома подошёл к окну и отдёрнул шторы. Снаружи было мрачно, но дождя уже не было, хотя всего секунду назад, вроде бы, суровые порывы ветра бросались в окно тяжелыми каплями. Он повернулся к гостю, обаятельно улыбнулся, и у Чонгука вновь проскользнула мысль о том, какая же эта улыбка потрясающая, что за такую улыбку можно и прирезать. Быстро тряхнув головой, он отогнал эти бредовые мысли. В голову то и дело лезло всякое странное. Нескончаемо депрессивный пейзаж делал свое тёмное дело. Постоянный ливень, разрушивший все их планы, не прибавлял оптимизма, хотя и не расстраивал совсем уж, как следовало бы ожидать. В конце концов, они были в тепле и уюте. Нужно быть благодарными. — С обратной стороны дома, снаружи, стоит столик, пойдём пообедаем там. Остальные присоединятся позже, — предложил Тэхён. — Хорошо, — это было немного странно, потому как погода, прямо скажем, не располагала к посиделкам на летней веранде. Хотя, возможность посидеть в столь приятной компании, наедине, показалась Гуку весьма заманчивой. Они вышли через заднюю дверь, оказавшуюся в конце коридора, можно сказать в шкафу, чему Чонгук откровенно удивился. Ранее Тэхён не рассказывал им о втором выходе. Снаружи, под длинным козырьком, было довольно много места. Здесь стояли небольшой деревянный стол и пара стульев из тёмного дерева, а вокруг к дому примыкало, не заходя дальше должного, привычное тёмное болото, из которого доносились кваканье лягушек и редкие всплески. Видимо, своим появлением они испугали несколько жаб. Тэхён сел за стол и уставился на мутную воду, словно на прекрасный вид, открывающийся перед ним. Его зелёные глаза в этот миг казались более тёмными, а зрачки большими. Похоже, увиденное ему очень нравилось, он этим наслаждался. — Обожаю такояки, — пытаясь привлечь внимание хозяина дома, подал голос Чонгук, присаживаясь рядом и пробуя аппетитное угощение. — Я знаю, — легко отозвался Тэхён, даже не глядя на него. — Откуда? — прожевывая второй шарик, поинтересовался Чон, удивлённый ответом. Он, вроде, о своих вкусах ему не рассказывал. Взгляд зелёных глаз переместился на его лицо, а губы растянулись в лёгкой улыбке, на миг на них блеснула слюна, как если бы тот был очень голоден, но глаза и лицо в целом путали ощущения. Может, это был блеск бальзама для губ, так неправильно расцененный воображением? — Просто угадал, — добавил тот в это время. — Ты похож на того, кто любит такояки. — О как. А из чего они? Не могу понять по вкусу, вроде и осьминог, и курица и что-то ещё. Ты не подумай, очень вкусно, просто любопытно, — Чон переместил взгляд на порцию парня, и ему показалось, те отличались как цветом и консистенцией, так и запахом, доносящимся до него. Запах был, как ни странно, сладковатым, и тут же чувствовались мясо и горчинка. Что-то необычное. Наверное, какой-то особенный рецепт. — Да там много чего в общей консистенции, но это особенные, секретные ингредиенты, а значит – и сам рецепт. Так что просто наслаждайся, — он стащил один кружочек со своей деревянной шпажки и, закатив глаза от удовольствия, прожевал. Видимо, тоже обожал такояки, или именно эти были чем-то настолько особенные. — До чего же вкусно! — добавил он, продолжая трапезничать с каким-то хищным блеском в глазах, словно ел не такояки, а был самым настоящим диким зверем, сдирающим мясо с только что убитой им жертвы. Странная ассоциация заставила Чонгука вздрогнуть. Несвойственные странные мысли всё чаще посещали его в последнее время, и сны такие странные снились. Вообще, сколько они уже тут? Дождь наконец закончился, теперь спокойно можно выдвигаться домой. Может, ребята как раз собирались, потому не появились на обеде. Точно, он же об этом хотел с ними сегодня поговорить! — Хочешь домой? — вдруг спросил Тэхён. Такояки были съедены, и он сидел, балуясь деревянной шпажкой, зажав её в зубах. — Пора бы уже, мы и так у вас загостились. Я даже не помню, сколько дней мы уже тут, так странно... — Ты тут почти три недели, — Тэхён не сводил с него глаз, и улыбки на его губах уже не было. Он смотрел как-то не свойственно дико, словно другой человек. Чонгуку стало немного не по себе, и потому он отвёл взгляд, взглянув на болото. Покажется же такое... — Мне кажется, ты что-то путаешь, мы тут максимум дней пять. — Ты тут почти три недели, Чонгук. А вот друзья твои дней пять тут были, да. — Что-то было в его голосе не так, но упорно не хотелось заострять на этом внимание. Не хотелось, но надо было. — И куда же они делись? — не понимая, к чему ведёт Тэхён, недоверчиво спросил Чонгук. Не могли же ребята его тут бросить? Вот так просто, ничего не сказать и уйти? И что это вообще за разговор про "почти три недели"? Он как будто не знает, сколько тут находится. То есть да, он точно не знает... но не несколько недель, это точно. А примерно дней эдак… Сколько? — Чонгук, я думаю, пришло время рассказать тебе одну историю. М-ммм… ну, может и не одну, — немного подумав, добавил он. В это время на поверхности болота, ближе к ним, булькнуло, словно что-то со временем намеревалось всплыть. Тэхён бросил туда равнодушный взгляд, отложил наконец шпажку и сцепил пальцы в замок перед лицом. Чонгук решил пока помолчать и послушать, что тот расскажет. Опять, наверное, свою очередную сказку. На мутной поверхности снова что-то булькнуло, крупные пузырьки начали появляться тут и там. Может, это всегда так происходит на болотах после долгого дождя? Чонгук не знал, поэтому решил просто наблюдать, и когда Тэхён расскажет что хотел, спросить у него. Наверняка тот знает ответ. Парень вообще многое знал, начитан был не хуже Намджуна. — Однажды одному начинающему фотографу посоветовали сходить в один чудесный лес. Там его всенепременно ожидало множество впечатлений и прекрасных кадров, говорили ему. И он, возбуждённый этой затеей, взял с собой парочку друзей, чтобы не заскучать в пути, и направился с ними в лес, намереваясь заодно как следует отдохнуть, поставить палатки, петь песни с друзьями у костра, а днём пополнять галерею новыми фотографиями. Он и не заметил, как испортилась погода. Пока они пробирались всё глубже в лес, ветер становился яростнее, и постепенно начался ливень. Где-то вдалёке загромыхало, сверкнула молния, и первоначальная идея похода теперь не казалась такой уж прекрасной. Друзья фотографа начали возмущаться и выразили желание вернуться обратно, но тот упрямо вёл их вперёд, убеждая, что скоро дождь закончится. — В этой части Чонгук поймал себя на мысли, что история эта очень схожа с их ситуацией, а фотограф похож на их старшего, который тоже упорно шёл вперёд, пытаясь найти так называемое "особенное место" и чудесное озеро, о котором ему писали. Которое они так и не нашли, и было ли оно вообще – не ясно. — Ребята вскоре замёрзли и захотели есть, жалоб становилось всё больше. Фотограф уже начал жалеть о своей вылазке, как вдруг впереди показался дом. Небольшая хижина посреди болота, как заметили ребята, подойдя поближе. На болоте было тихо, и только дождь разбивал некую таинственную умиротворенность, окутывающую это место. В одном из окон горел свет, сообщая путникам о том, что в доме том кто-то живёт. Они сильно устали и уже готовы были стоять на коленях перед хозяином дома, лишь бы тот пустил их отогреться. Фотограф взял на себя ответственность и первым постучал в чужую дверь. Открыл им приятного вида мужчина. Не удивившись молодым людям на своём пороге, он гостеприимно предложил им войти, прежде предупредив о том, что живёт в этом доме не один, и вид женщины, проживающей с ним, может их шокировать, однако она абсолютно безвредна. Не смотря на вид, бояться её не стоит, повторил он им. Гости прошли в дом, где им был оказан дружелюбный приём. Хозяин дома сытно накормил их, затем, дабы разбавить тишину, рассказывал им истории. И была в одной из рассказанных историй та, которая рассказывала и о нём самом, но собравшиеся в комнате не могли этого знать. Как не могли знать и об «остальных», населявших этот дом и пространство вокруг него. О тех, кто только иногда показывался на глаза. Порой можно было услышать песенку. Порой над печью сам собой зажигался синий фонарь, время от времени были слышны шаги над головой, там, где снаружи сидели мокрые вороны, и каждый из них стал догадываться, что что-то тут не так, но уходить не спешил. Собирался, но оставался. Останавливался. Ведь ливень за окном не прекращался, и находилась уйма причин всё время менять задуманный план. Так они прожили в этом доме целую неделю. Хозяин вкусно кормил их и рассказывал истории, скрашивая вечера. Живущая с ним женщина пугала иногда, но уже не так сильно, как прежде. Ребята пытались не обращать на неё внимания, — Чонгук вдруг икнул в этой части, и глаза Тэ моментально переместились на его горло, вцепились в него почти физически ощутимо, отчего Чон даже кашлянул, потирая тонкую кожу у адамова яблока. Зрачки напротив казались ещё больше, чем прежде, зелёный в них превратился в ободок, и какие-то слова, пришедшие в голову Чонгука, тут же застряли внутри. Рот открылся ненадолго и закрылся. Рассказ продолжился. — Однажды гостеприимный мужчина подозвал к себе фотографа и решил рассказать ему особенную историю. Только ему. Они вышли на заднюю веранду дома, сели за стол и сначала поели. Удивительно, но мужчина приготовил именно то блюдо из японской кухни, которое так любил фотограф. Мужчина поведал о путниках, заплутавших и оставшихся в доме. Незаметно для самих себя задерживающихся там всё дольше и дольше. Он поведал ему о девушке среди этих ребят, о её нечистых помыслах в отношении одного из друзей, о возлежании, случившимся между ними и о её же предложении всё это забыть, дабы сохранить дружбу. Он поведал о том, что девушка та носила по сердцем дитя, и о том, как в тайне и быстро она от него избавилась, пусть и знала, что если бы рассказала, отец ребёнка от него бы не отказался. Она и сама была в того друга давно влюблена, но начинать всё вот так не желала. Потом пожалела о сделанном, но было уже поздно. Друг оставался надёжным, но быть кем-то большим более не желал. Девушка жалела лишь о том, что не привязала его к себе посредством ребёнка. Она пыталась соблазнить того вновь, но ничего не выходило. Однажды оказавшись в странном доме, она столкнулась со странной женщиной, услышала песню старого сандаля и как-то ночью столкнулась с ним лоб в лоб. Поющий сандаль буквально влетел ей в голову. «Мудзуко» — шепнула ей древняя тень, скрывающаяся в темноте и всё знающая. Она девушку эту приметила ещё в самом начале. Тень, что была пугающей женщиной, жившей в этом доме, приблизилась к девушке, и та немного расслабилась, хотя и была, видимо, испугана. Женщина что-то протянула ей, зажимая в ладони, скривилась в улыбке, обнажив чёрные зубы, и когда девушка увидела на её ладони маленькую деревянную фигурку ребёнка в позе эмбриона, та вцепились в её тонкую шею зубами, оторвав сочный кусок от нежного места. Женщина уж точно не спешила упускать возможность использовать её, как еду. Сопротивляясь и пинаясь, девушка кричала и захлебывалась в крови, пока женщина ела её, живую, отрывая кусок за куском, обгладывая кости и поедая и их тоже, ведь была издревне жадной до каждой крошки. Девушка кричала очень громко, но никто не услышал, никто не пришёл, и даже друг любимый не проснулся. Ей было не узнать, что дом этот не впускает в закрытые комнаты неугодные ему посторонние звуки, и что крик её, утонувший в крови на полу коридора, так там и останется. Сандаль продолжит время от времени петь свою глупенькую песенку, а она будет громко кричать, словно сохранённая в этом моменте, в этом крике на полу. Словно «гифка», если выражаться на вашем языке. Однажды её друг ненароком услышит ночью далёкий, эхом долетевший крик, даже не заметив двухдневного отсутствия девушки. Он выйдет из комнаты, чтобы попить воды, пройдёт по коридору, прямо по кричащей там в ужасе, невидимой глазу девушке. Немного оступится, не поняв, с чего бы, на ровном-то месте? Он столкнётся с синим светом, стоящим над печью, завороженно подойдёт к нему, затем резко обернётся и лицом к лицу встретится с Ао-андоном, лик которого не может пережить ни одно человеческое сердце, разрываясь вмиг. Ао-андон скользнет себе дальше в тень, а женщина с обритыми бровями окажется рядом, склонится над упавшим замертво парнем, принюхается и раздерёт его на части, наслаждаясь трапезой. В этой части рассказа фотограф, не дослушав, спросит, зачем мужчина ему всё это рассказывает? Ведь это сильно пугает его, и он снова захочет уйти. Сбежать, если быть точнее. Но только бессильно опустится обратно на стул. Мужчина приложит палец к губам, призывая помолчать ещё немного, и продолжит. Он расскажет, как «женщина» постепенно сожрала и всех остальных ребят, как мясо их отходило от костей, а она, слишком жадная, глотала и их, иногда давясь разломаными тазовыми костями, и долго переваривала, но поглощала и их. Поглощала всё, кроме черепов. Черепа собирала в болоте, как раньше, при жизни в императорском дворце, собирала украшения. В конце рассказа мужчина укажет на болото и скажет фотографу приглядеться повнимательнее, ведь там теперь, среди прочих, и его друзья. Точнее, то единственное, что осталось от того, что ими было. Мужчина укажет на него и облизнётся. В попытке успокоить снова скажет, что ему бояться не стоит, он не станет ужином той женщины. Но, стоит, наверное, немного бояться его самого. Не сейчас, не сегодня, скажет он, но ты станешь мной, а я стану тобой. — Тэхён замолкает и смотрит на побледневшего Чонгука. Так легко прочитать его мысли в этот момент. Так легко соблазнить всей смесью чувств и эмоций, одолевающих это тело напротив. — Что это всё значит? — еле ворочая языком, подаёт дрожащий голос парень. Что же это всё значит? Ты…

Ты тоже не смотри так, как будто не догадывался.

— Хочешь узнать, что это булькает в болоте? Хочешь, я расскажу тебе про секретный ингредиент в твоих такояки? Хочешь поведаю, кто на самом деле я, и кем в итоге станешь ты? — улыбка тянется по лицу, предлагая мнимый выбор. Шпажка снова оказывается в пальцах и проникает в приоткрытый рот. Там, между зубами, застряло мясо, и Чонгука тошнит от осознания, от такого яркого ошеломляющего осознания, что это за мясо может быть. Дикий холодный страх одолевает его «догадкой», пальцы подрагивают. Это доступное ему теперь осознание того, чем всё это может быть, и почему его друзья так и не появились, и что за песенки время от времени слышались в коридоре ночью, и чей это крик он однажды уловил краем уха, но убедил себя, что это было во сне. Но во сне ли? Или это Сэн там, в коридоре, кричала от ужаса и боли? Или она кричит там до сих пор? Ему часто не слышно, ему больше не видно. От неё всё ещё открывают кусок за куском? — Чонгук, ты бы понравился фотографу так же, как и он тебе. Даже жаль, правда. — Фотограф, он… — слова застревают в глотке, а наружу всё активнее просятся недавние такояки. Можно почувствовать, как они скользят по пищеводу, меняют направление, как и они сами постоянно меняли планы, всё время оставаясь, так и еда теперь поднимается по гортани вверх, обратно. Чон резко опускается на колени и подползает к болоту, спустив содержимое недавно прожеванного, словно прямо в рот вылупившегося голодного птенца. — Тэхён, — говорит существо, — был милым до самого конца. Мне было жаль поедать его, но голод, знаешь ли, невыносим. Не мой, её голод. И этот её дом... он родился на руинах императорского дворца. Точнее, сначала появилось болото, а потом возник дом. Она сама сколотила его, срывая ногти в процессе. Бывшая фрейлина императорского дворца превратилась в жуткого вида женщину с чёрными зубами и обритыми бровями, полную злобы и ненависти. Всегда голодную тварь, не способную покинуть это болото, место, где прожила всю жизнь и всё… — он усмехнулся, — своё дальнейшее существование. — Вы… Ты… — парализующий ужас накатывает на Чонгука и сжимается внутри, гонит только разжеванное вверх, и желчь оттуда выгоняет тоже. Руки дрожат, мокрые вороны каркают, наблюдая за ним с крыши, в болоте булькает активнее, тёмная поверхность превращается в сплошную пляску пузырьков, словно кипящая каша. Разве в современном мире бывает такое? В век технологий и науки? Разве в нашем мире есть место каким-то японским чудищам и химерам, все ещё живущим лесу? И, может, не только там? Чонгук перекатывается и вздыхает глубже. Он дышит, он жив. Он должен быть ещё жив. Возможно, он сейчас в одном из своих кошмаров. Или, может, впал в кому, упав в лесу в день их вылазки? Тэхён, понаблюдав за ним какое-то время, поднимается со стула, подходит поближе и присаживается по-турецки рядом, лицом к болоту. Он выглядит таким безмятежным, но таким же опасным в этой мнимой безмятежности. Что-то мельтешит за вечно закрытыми шторами дома. Заметив отсутствие самого молодого гостя, тварь принюхивается и улыбается, хотя и знает, что «этот» не достанется ей целиком. Парочка ворон перелетает на перила, затем приземляется рядом с ними. Одна из них без страха подходит к лежащему на спине Чонгуку и клюёт его в бедро, от чего тот кривится и отмахивается рукой, чтобы птица отстала. Боль говорит о том, что это всё реально, что всё вокруг настоящее, а он совсем и не спит. И вряд ли в коме. Вряд ли это лишь кошмар. — Я Ама-на-дзаку, — не-человек ведёт двумя пальцами по своему лицу, устремив взгляд на лежащего парня. — А это Тэхён, в прошлом милый фотограф, первым в своей группе заметивший этот дом. Я демон порока и упрямства, и живу в этих болотах веками, вместе с Ао-ниобо, хозяйкой этого места. Вместе с той, кто подарил мне убежище в своём доме, а я, в свою очередь, помогаю ей с пищей, заманивая сюда разных людей. Современные людишки ничего не знают о древних демонах, духах, богах и прочих чудовищах, и поныне живущих рядом с ними, можно сказать, бок о бок. Они ничего о нас не знают и не верят, в этом их погибель. В этом разгадка множества странных смертей и множества потерявшихся людей, которые так никогда и не будут найдены до скончания веков. И ты, Чонгук, один из тех, что останется здесь навсегда, рядом с нами. Это милое лицо, — он опять ведёт изящными пальцами фотографа по своей щеке, — мне вскоре надоест, и я заберу твоё. Лицо и плоть, а внутренности мы съедим с Ао-ниобо за ужином. Вы просто детишки, которым не повезло, не ройся в своей чудной головке с вопросами "за что, и почему именно мы?». Чернь есть в каждой душе, и место это углядело её в вашей группе, как и во многих остальных. Наверное, ты теперь уже понял, почему вы так загостились в доме, хотя изначально не намерены были оставаться даже на ночь? — взгляд зелёных глаз вопросительно уставился на застывшего рядом Чонгука, ненароком сглотнувшего после его вопроса. Он помнит тот рассказ в их первый день пребывания в этом доме. Он помнит, как Тэхён рассказывал о демоне, и Чон не мог отвести от него глаз, думая о гладкости кожи и мягкости губ, пока последние рассказывали какую-то, тогда казалось, «просто мрачную сказку». — Потому что демон упрямства и порока заставлял нас поступать так, что все задуманые планы совершались с точностью до наоборот. — Бинго! — радостно захлопал в ладоши Ама-на-дзаку. — Никого не осталось? — сев на месте, спросил Чонгук тише, ни на что толком не надеясь. Абсолютно не понимая, что ему делать. Как справиться с тем свалившимся на него валуном горем, смятением и ужасом внутри. Как справится с нежеланием принимать творящееся, не смотря ни на что? Есть ли смысл бежать, попытаться покинуть это место? Взгляд скользнул на мостик, ведущий к лесу. Рядом усмехнулись. — Джин, — произнёс демон. Чонгук перевёл на него взгляд. — Он в комнате. Ему сейчас кажется, будто он там вместе с Намджуном. Но Ао-ниобо не сдержалась и обглодала вашего умника на четвёртый же день, нарисовав его кровью картину ещё одного императорского дворца, в котором её в своё время прокляли на это скверное существование. Джин ещё жив, но лишь потому, что он заслужил это право. Такой поток еды для нас – его заслуга, а семь это особое число в подношениях, пусть он этого, конечно и не знает. Он взял с собой всех своих друзей, нам на радость, и имеет теперь право пожить подольше в иллюзии, что создаёт для него этот дом, заставляя верить, что все ещё живы, и за окном, как и в первый день, ливень. Хотя, должен заметить, дождя в этом лесу не было уже пару месяцев. Он начался лишь в вашей голове, когда были пройдены ленты, уже давно привязанные там назойливыми шаманами для защиты, чтобы обитающие здесь не могли выйти в населённые пункты в поисках пищи, как те же звери, что время от времени выходят из леса на дорогу в поисках еды. Грубо было делать так со стороны шаманов, они ведь знают, что пища все равно придёт к нам. Вы, так или иначе, ступите на этот мостик и постучитесь в эту дверь. Кто-то встретит за ней приятного на вид мужчину, кто-то обаятельного парня, а кто-то прелестную девушку. Кто-то, возможно, даже влюбится в эту шкурку и окажется со мной здесь, на задней веранде. Кто-то подумает, что можно попробовать отсюда сбежать, позабыв о том, что я всё слышу, — демон разворачивается к нему, больно хватает за волосы на затылке и тянет к себе, грубо не то целуя, не то пробуя, проскальзывает языком по чужому небу, пока парень изо всех сил пытается его оттолкнуть. — Ты давно этого хотел, так что давай-ка, не строй сейчас из себя недотрогу. Я твои мысли ещё в лесу читать начал, как и всех твоих друзей. Твои были одними из самых интересных. Эта шкурка зацепила тебя с первого взгляда, а какие сны тебе снились, мммм... — он весело пощёлкал языком. — Грязное соитие прямо в болоте, — он облизнулся и чуть склонил голову набок, разглядывая Чонгука, остервенело вытирающего рот тыльной стороной ладони. — А знаешь, это даже интересно. Хотя, Ао-ниобо и разозлится, но она и так вечно всем недовольна. Переживёт. — Что? — Чонгук отполз подальше и поднялся на ноги. Демон тоже встал, расстегнул свою клечатую рубашку и потянулся к брюкам, обувь он почти не носил. — Что ты делаешь? — Ты же хочешь эту шкурку? Считай, это мой тебе утешительный подарок. Не стесняйся, пользуйся, пока дают. Твою шкурку я, может быть, потом тоже как-нибудь так использую. — Ворона, что сидела рядом с демоном, вдруг прыгнула под ноги и попыталась стянуть рубашку, пока Ама-на-дзаку не наступил на ткань, не дав её стащить, и не оскалился на птицу, заставив ту испуганно каркнуть и отлететь временно подальше. Чонгук не верит своим ушам, и если честно, не очень верит своим глазам. И чему теперь здесь можно верить, абсолютно не понятно. Смятение хищно обвивает анакондой и глотает его, поглощая целиком. Тэхён, который никакой и не Тэхён, а демон, приближается, хотя Чонгук, не глядя, отходит назад, не спуская с него глаз. Кричать бессмысленно, звать на помощь, видимо, тоже. Кожа чешется тут и там и горит, руки подрагивают. Эта сюрреалистичная данность делает его дёрганным и заикающимся. Вдруг руки с длинными фалангами хватают его за толстовку и без особого труда начинают разрывать её, словно бумажную обёртку. Чонгук бьёт того по рукам и обнаруживает, что доски больше не скрипят под ногами, твёрдое исчезает из-под ног, и пропасть, полная мутной воды, жадно встречает его, сжимая в объятиях. Чон с головой погружается в мутную зелёную воду, выплывает, кашляя и отплёвываясь от гнилостного вкуса, и начинает крупно дрожать, потому что пятки касаются чего-то твёрдого, такого полукруглого, снова и снова, когда он ими двигает. Демон стоит на мосту и с улыбкой наблюдает за его трепыханиями, одежда лежит под его ногами, а по гладкой коже скользит свет, пробивающийся сквозь облака. Нагое тело присаживается на корточки, и если раньше Чонгук бы многое отдал, чтобы обладать им, чтобы хотя бы дотронуться, как мечтал, как видел во сне, то сейчас оно вызывает в нём лишь ужас, вперемешку с отвращением. Ужас от того существа, что заняло это тело, что это только "шкурка" (как выражается демон), оболочка того человека, кем он когда-то был. Что он, Чонгук, попал в какой-то кошмар, в котором такие вот вещи живут-поживают и жрут людей среди дня, играются с ними, как кошка с мышкой. Что по сути, они просто мешки с мясом в данной ситуации, игрушки для тех, кто сильнее, для тех, кто скрывается в тени, но живёт. Живёт и поныне, иногда даже пирует. Чонгук гребёт к берегу, подальше от демона. Вода холодная и воняет тухлыми яйцами, из-за чего рвотные рефлексы не прекращаются. Пузыри множатся, котелок кипит, а небо над головой темнеет так резко, словно огромный монстр проглотил солнце. Как-будто огромный скат прикрыл небо и разозлился. Злость его превратилась в молнию и ударила в дерево впереди, прямо рядом с местом, где Чонгук собирался вылезать. — Ой, Чонгук, оглянись-ка, а вот и твои друзья пожаловали! — С издёвкой смеётся демон за спиной. Руки дотрагиваются до чего-то скользкого и твёрдого. Полукруглого, белого, с углублениями и провалами в тех местах, где при жизни были глаза, нос и рот. Где-то до сих пор сохранились пара зубов, уже почерневших в болоте, как и во рту Ао-ниобо, что вылизывала эти самые черепа. Черепа всё всплывают, один за другим. Чонгук вскрикивает и гребёт руками активнее. Пузырьки-пузырьки-пузырьки. Черепа-черепа-черепа. Круговорот кошмара. Они повсюду, их так много, что кажется, ими заполнено всё болото, до самого дна. И как их не было видно на поверхности раньше? Какие из этих черепов принадлежат друзьям Чонгука, теперь уже не разберёшь. Чонгук кричит, не в силах сдержаться, хватается за влажную землю, впиваясь в неё пальцами, и выползает на берег. Ещё одна молния бьёт совсем рядом, но парня это сейчас не волнует. Не волнует и не пугает так, как то, что стоит с обворожительной прежде улыбкой на мосту, нагое, и смотрит на него. Наблюдает за ним, как за лабораторной мышью в лабиринте. Интересно, найдёт ли она выход, или придётся съесть её раньше, чем предполагалось? Придётся ли менять шкуру на новую уже сейчас? Поднимается ветер и бьёт парня по щекам, мокрая одежда воняет гнилью тухлой плоти, в ней тяжело бежать, и Чонгук скидывает толстовку по дороге в лес. Из глаз безостановочно текут слезы, тело бьёт крупная дрожь. Не важно, куда бежать, лишь бы подальше от этого зловещего дома на болоте, лишь бы подальше от демона, нацепившего чужое лицо, и женщины-людоедки с чёрными зубами, обглодавшими не одну сотню тел. Он бежит, не разбирая дороги, по ковру из мха, грязи и веток. Мрачный скат над головой гневается и пускает молнии, воспламеняя деревья вокруг, и тут же тушит их начавшимся дождём. Может, если он добежит до тех ленточек, привязанных на деревьях, то сможет выбраться? Сможет вернуться потом вместе с подмогой? И надеяться, что хотя бы Джин ещё будет жив, что демон не обманул его. — Ты ведь не хочешь бежать, — доносится, кажется, отовсюду одновременно, ноги тонут в грязи. — Чонгук, мне понравилось с тобой общаться, ты даже не перебил меня во время рассказа, в отличие от Тэхёна. Если и дальше будешь вести себя хорошо, обещаю, дам пожить тебе ещё немного. Тэхёна я тоже далеко не сразу съел, я не врал тебе. Боже мой, думает Чонгук, как же, должно быть, страдал настоящий Тэхён. Как, должно быть, мучился, живя под одной крышей с самими настоящими монстрами. Хочет ли он для себя такой участи? Нет. Ни за что. Лучше смерть, чем такое. — Вот дурак! — с досадой прилетает в спину. — Надо было выбрать Чимина, он бы от столь щедрого предложения не отказался! Он бы вкусил это тело с наслаждением, всё равно же терять больше нечего. А ты… Чонгук, ты меня расстраиваешь. Зачем же ты так? Ноги снова тонут в грязи, которая расползается как дохлые слизняки под обувью. Поскользнувшись, запыхавшийся, он падает, больно приложившись головой об торчащий из земли сук, и пытается не издавать ни звука, чтобы не выдать себя. Хотя догадывается, что Ама-на-дзаку чует его и без этого. Видит его, пока он находится в этом лесу, куда бы тот ни спрятался. Поэтому надо бежать дальше, к тем лентами, не останавливаться. Он пытается встать, но грязь тянет его обратно, присосавшись пиявкой, не желает отпускать. Очередной удар молнии ненадолго ослепляет его, затем кто-то хлопает в ладоши с перерывами, подходит ближе. Надвигается и останавливается рядом. Этот же кто-то или что-то хватает его за горло и вытаскивает из грязи, как какую-то игрушку. Чонгук, не открывая глаз, пинается, куда придётся, но никуда не попадает. Одну из его рук ловят и с хрустом ломают запястье, заставляя его взвыть и наконец открыть глаза. Дождь льёт сильнее, Ама-на-дзаку удерживает его за горло. Его глаза, зелёные прежде, сейчас чёрные и бездонные, словно бездна. Губы искривлены в ухмылке, Чонгук больше не видит в них ничего от того симпатичного парня. По голому телу скользят мелкие ручейки, изворотливыми червями они уходят к паху, к бедрам и ниже, обратно к земле. На глаза вновь наворачиваются слёзы, дышать практически невозможно, кажется, демон намеревается сломать ему шею. И ладно бы так, это было бы хоть быстро, Чонгук бы даже не возражал, но тот не торопится. В бездне его глаз Чонгук видит болото с сотней всплывших на поверхность черепов, видит мост и дом, в окне которого стоит жутковатого вида женщина, неторопливо жуя чьи-то внутренности. Она глядит куда-то вдаль, в лес, по которому не может прогуляться. За её спиной, в самом доме, пляшут свечи, они то рыжие, то синие, как те, что зажигали люди в рассказе про Ао-андон. Они все пляшут. Пляшут и празднуют. Стоит там у стола и он сам. Точнее, стоит Ама-на-дзаку, только-только нацепивший на себя его "шкурку". Сердце и лёгкие, выпотрошенные прежде, ещё недоедены и валяются на столе, тут же и шкурка Тэхёна подгнивает на стуле. Её ни один из них доедать уже не собирается, её Ама-но-дзаку закинет в лес, в дань Гаки, злобным богам, также помогающим ему заманивать к себе людей, путая их дорогу и заставляя злиться друг на друга. Чонгук видит всё это так чётко, что к горлу снова подкатывает тошнота, хотя в желудке уже и так ничего не осталось. — О, посмотри-ка, — с усмешкой на устах, чуть приподняв одну бровь, говорит демон и разворачивает голову парня на то, что его немного удивило. Чонгук кряхтит, безнадёжно пытаясь освободиться, и вдруг видит недалеко от них ярко выделяющегося из-за белого свечения оленя. Чон даже думает, что, возможно, это ангел, что-то вроде проводника в иной мир, пришедший за ним. Что он уже умер. Но нет. Ама-на-дзаку похихикивает, склоняется к его уху и шепчет: — Даже Охо-яма спустился с горы, чтобы глянуть, кто же это так разбушевался в нашем лесу. Он бог горы и любит тишину. Тебе повезло, он не часто показывается людям на глаза. Всё-таки ты, наверное, немного особенный, — он облизывает чужую мочку уха, затем кусает её, игнорируя вскрик, отрывая немного плоти, и жуёт. — Да и на вкус отличаешься, а я знаю, о чем говорю. Прежде, настолько же впечатлившим меня был Тэхён. Чонгук мычит, стараясь больше не кричать. Не то от того, что сказал ему демон, не то от того, что олень неодорительно взмахнув мордой, топает копытом и подходит ближе. На что демон, держащий его, кажется, злится. Перестав жевать, он каркает на оленя, на подобие ворон, сидящих на крыше дома на болоте: — Он мой, ты опоздал! Олень ещё раз топает копытом по сырой земле, качает рогами и неторопливо уходит. Ама-на-дзаку перехватывает парня за предплечье, давая нормально вдохнуть и закашляться, затем тащит его по земле, как что-то неодушевлённое и не особо важное. В голове Чона пульсирует боль и в глазах темнеет, руки и ноги царапают сучья и палки, встречающиеся по дороге. Демон идёт быстро, словно его добычу кто-то может отобрать. И может другими он бы и поделился, но Чонгуком делиться не собирается. Вся жизнь скачет в пляске капель по земле, плоти, ломающейся по дороге, боли и ужаса, от которого никуда не деться. Ама-на-дзаку наконец приостанавливается. Кое-как повернув голову, Чонгук видит болото, откуда теперь разливается густое тошнотворное зловоние. Зловещая ухмылка, играющая на устах демона, шевелится, изрекая не менее зловещий смех, который эхом разносится вокруг, как некий заряд. Так смеются умалешенные, дорвавшиеся до власти и принявшиеся уничтожать всё, что вздумается. Дождь льёт, не останавливаясь, и Чон думает, могли бы они тогда сбежать, если бы не ступили тогда на этот мостик. Могли ли они выжить, если бы дождь начался раньше. Настоящий дождь, а не тот, которым управляют демоны и злобные духи, населяющие этот лес. Сотни вопросов роятся в его голове, пытаясь отвлечь от физической боли, от картины болота, начинённого черепами людей, погибших ужасной смертью. Теми, кого никогда не найдут и, возможно, продолжат ждать до самой смерти. По дороге демон хватает свою рубашку и брюки, оставшиеся лежать под козырьком, и подмигивает одной из ворон, как-будто благодаря её, что не утащила. Он не торопится одеваться и хмурится, бросая Чонгука в коридоре, словно мусор. Тот съёживается там и шипит, грязный и мокрый, замерзший и такой беспомощный. На звук приходит Ао-ниобо, она поспешно подбегает к парню и обнюхивает его, как дикая псина. Склоняется ниже, пытаясь укусить, когда до неё долетает грозный голос демона: — Он мой, ты и так всех остальных сожрала! У тебя там ещё Джин есть, вот им и довольствуйся. Этому внутренности будем позже драть. Хочу, чтобы он настоялся, — в конце слышится улыбка. В жилах стынет кровь, за окном стучит дождь, Чонгук переворачивается на спину, и из глотки, отёкшей от синяков и ссадин, вырывается громкий истерический вопль. Демон смеётся, слушая его. Старуха извивается, подобно свечам, подбегает к одной из картин с изображением дворца, плюёт на неё и хохочет. В одной из запертых комнат «Намджун» рассказывает лежащему рядом Джину о Ао-бодзу, циклопе-коротышке, живущем, в основном, в молодой пшенице и утаскивающим туда детей. Что-то похожее на этого коротышку сейчас слушает их, лёжа под кроватью, и иногда бегает по комнате, когда все засыпают. Джин равнодушно глядит на окно, на крупные капли, превращающиеся в извилистые мокрые дорожки. Он не может вспомнить, как давно встал, и как давно Намджун пришёл в эту комнату. Зачем тот рассказывает ему об этом существе? Повернув к нему голову, на секунду ему чудится, что парень истекает кровью из разорванной глотки и просит помощи, протягивая к нему руку. Джин моргает, и видит, что тот спокойно сидит и смотрит на него. — Скажи, что бы ты хотел успеть сделать перед смертью? — вдруг спрашивает тот. При улыбке у него появляются привычные ямочки на щеках. — Почему ты спрашиваешь? — они находятся в чужом доме, в лесу, и такие вопросы как-то неприятно отдаются внутри. Совсем иначе было бы, будь они дома. Но здесь… Нутро чувствует неладное, но подняться, собраться и уйти несмотря на дождь, не получается. Постоянно возникает это «чуть позже», в голове. Должен же этот чёртов дождь наконец закончиться?! — Просто интересно стало, что бы хотел успеть сделать такой человек. Ты не открываешься мне с этой стороны. — Скажешь тоже. Что это на тебя нашло вдруг? Хочешь раскрыть мне очередную философскую истину? — Джин садится на кровати и краем глаз замечает движение у окна. Похоже, опять та стрёмная женщина стоит там и глядит в одну точку. Вздрогнув от последних мыслей, он поворачивает голову к притихшему Намджуну. — Думаю, ещё рано говорить о таких вещах, я много чего ещё хочу успеть сделать, — во взгляде мелькает нежность, взгляд мажет по ямочке на щеке, и если бы не шорох, послышавшийся снаружи, Джин, скорее всего, решился бы на один отчаянный шаг и поцеловал его. Странно, раньше подобных желаний по отношению к другу в его голове не возникало. Но в этом месте снятся ещё и соответствующие сны. Наверное, всё дело в долгом пребывании в лесу или что-то такое. — А если бы ты точно знал, что умрёшь именно сегодня, и была возможность исполнить одно твоё желание, что бы ты хотел? Джину разговор не нравился, но он всё же задумался. Что бы он хотел? — Всё, что угодно? — уточнил почему-то. Намджун кивнул. — Хотел бы оказаться дома, со всеми вами, ребята. Не здесь, в чужом доме, в лесу, посреди болота, — лицо Намджуна как-то странно скривилось на этих словах, и Джин мелко задрожал, когда глаза напротив сузились, словно заглядывая в него, за кожу. — Ты хочешь, чтобы именно это сбылось перед смертью, хотя мог бы загадать всё, что угодно? Джин кивает, не в силах оторвать от парня взгляд. Что-то в нём не так. Не так, как прежде, но не получается понять, что же это. Что-то во всём этом не так, но не получается приблизиться к разгадке и понять – что. На секунду слышится напев, затем вскрик или всхлип. Похоже, странная какофония звуков снова создает очередной пугающий шедевр. — Оно может исполниться частично, теперь уже только для одного твоего друга, и только при том, что сам ты останешься здесь, — загадочно выдаёт тот, как-будто они говорят об этом в реальной перспективе. — Значит, я останусь. Лишь бы был шанс, что хоть один мой друг вернется домой в целости и сохранности, — он говорит это скорее на "отвали", немного устало и пофигистично. Что-то шевелится и кажется хихикает под кроватью, но он не заостряет на этом внимание. Что-то и в коридоре время от времени поёт по ночам, и снятся крики среди всего прочего. Наверно, аура дома так действует на него, начиняя воображение разным мутным содержанием, как воду в болоте. Намджун рядом вздыхает и скрипит зубами, вставая с кровати. В коридоре разносится разозлённый рык. Слабость накатывает на тело, и Джин пусть и слышит, но не торопится встать, пойти проверить что же это, и почему Намджун ведёт себя так странно? — Чёрт подери! — злобно рычит в коридору Ама-но-дзаку, ударив кулаком по столу. Сжавшийся на полу, постоянно дёргающийся от любого звука Чонгук дрожит сильнее. За последнюю неделю ему моментами казалось, что он сходит с ума. Время в этом доме идёт странно, и он кажется себе самому чужим с каждым днем сильнее. Он проверяет свое лицо в зеркале, в страхе, что может быть его нацепил уже кто-то другой, кто постоянно облизывается, глядя на него, кто так нравится и одновременно ужасно пугает, пугает до воплей и криков по ночам. Ему казалось, это всё кошмар, но он больше не мог проснуться, хоть было больно до искр из глаз. — Ао-ниобо! — снова вскрикивает грозно демон с лицом Тэхёна, скалится, затем быстро подходит к Чонгуку и легко, как маленького мальчишку, дёргает его на себя, довольно грубо протащив по полу. Чон, ничего не понимая, моргает и шипит, а Тэхён кидает его на стол и разрывает футболку, не обращая внимания на вскрики и сопротивление, стягивает всю остальную одежду. — Я всё равно возьму своё! Ты сам хотел этого! Это твои мысли соблазнили меня! — рычит демон и снова толкает его, чуть привставшего, сам забираясь сверху. Не тратя время на прелюдии, он сразу опускает ладонь к чужому паху и массирует его. Затем склоняется ниже и ловит чужие искусанные губы, целует властно и почти жестоко, разрывая кожицу, мешая слюну с кровью, дышит в рот и не то стонет, не то рычит. — Не сопротивляйся, Чонгук, твоё тело хочет его! Оно хочет быть в нём, и оно в нём останется частичкой тебя, что позовёт обратно. Чонгук ничего не понимает, перед глазами пелена тумана и темнота, но он чувствует, как не смотря на боль в ранах и сломанных костях, в заживающих и новых, не смотря на кровь во рту, его тело горит, и член наливается тяжестью, когда пальцы сжимают уретру и гладят яички, гладят бёдра и возвращаются обратно к члену, начиная водить по нему вверх и вниз. Голова немного кружится, зрение моментами проясняется, и потолок, кажется, глядит на него глазами всех этих ворон, собравшихся на крыше снаружи. Тело отзывается, и Чонгуку снова чудится, что оно не его, оно уже кому-то отдано. Он чувствует отвращение, страх и тут же дикое желание. Желание съесть это тело напротив, разорвать за него на куски. Возбуждение заставляет отвечать на жёсткие поцелуи и глотать собственную кровь, вместе со слюной. Глотать мерзкие слюни с чужого рта и его рычания. Тэхён раздирает его губы, отвлекается и заглядывает в его пьяные глаза, и Чон видит напротив зелёный луг, он чувствует свежесть и чувствует странное умиротворение, руки скользят по чужой спине, подтягивая к себе. Потолок больше не выглядит так скверно, но скрипит стол от каждого движения, и время от времени ему слышится, как кто-то вскрикивает где-то в коридоре на полу, хотя никого там не видно. Тэхён отклоняется и смотрит на свои же движения по своему стволу, задумывается, не прекращая своих движений, и вдруг усмехается. Он хохочет в его голове, но помимо него Чонгук улавливает и знакомый вскрик, и мелькает синее свечение где-то сбоку, и песенка, эта глупая дурацкая песенка на фоне не утихает. — Сейчас будет ещё интереснее, — говорит нечто с губами Тэхёна, прежде чем убрать руки, подтянуться ближе и осторожно направить в себя стоящий член. Немного кривясь на пробу, он пытается двигаться, но не получается сразу. Чонгук пытается помочь, хотя понимает, что всё изначально неправильно, парень только рвёт себе прямую кишку, пытаясь насадиться на него без какой-либо подготовки. Его тошнит от собственных мыслей и собственных действий, а губы произносят хриплое: — Надо что-то для подготовки, так будет только больно. Чонгук чётко чувствует, как тесно в нём, как сильно стенки ануса сжимаются вокруг члена, сообщая и без того очевидное: у Тэхёна до него секса с парнем явно не было. Или просто не было очень давно. И тут же в голову приходит, что он обманывается. Нет, не о сексе. А о парне на себе. О том, что за ширмой видимого, о том, что внутри этого симпатичного лица, внутри этого красивого тела, что само рвёт себя, упорно пытаясь двигаться и кусая губы до кровавых ручейков. Кровь соскальзывает по его подбородку и капает на грудь, и зелёный луг перевоплощается в болото. Член входит глубже, и он шипит: — Не особо приятно, — он целует его. Нет, не целует, кусает, слизывает, разрывает и облизывает, заставляя двигаться и хлюпать членом в окровавленной, так же как и губы, заднице. Вдруг приходит злость, и под окном сверкает, громыхает над крышей, а Чонгук сам поддерживает его за бедра и прибавляет темпа. Он чувствует, как чужие руки больно сжимают кожу на спине и рисуют на ней алые полосы, как окровавленный рот соскальзывает на плечо и безжалостно кусает его, в то время, пока Чонгук продолжает двигать бёдрами, словно дикое животное в гон. Он чувствует, как набухает плоть внутри этого безумия, как не обращая на это внимания, Тэхён прокусывает его кожу у плеча и сдирает её с мясом. Изо рта вырывается крик, и вместе с тем Чонгук кончает в него, хватаясь за плечо, пытаясь скорее отстранить от себя красивое лишь внешне лицо. Впрочем, сейчас, всё в крови, оно не такое уж красивое, даже внешне. Повсюду кровь и грязь, боль и страх, наваждение и ужас. И судороги по телу вместе с оргазмом и тошнотой. Со лба стекает пот, опухшее запястье потемнело, оно снова сломано или было сломано всё это время, точно не вспомнить. В животе урчит голод, к горлу вновь и вновь подкатывает тошнота. За спиной возникает Ао-ниобо, она выглядывает сначала из-за угла коридора, затем искривляет губы, подтянув их к ушам, обнажая чёрные чёрные зубы, и стоит так. Тэхён выплевывает кусочек кожи на пол, толком так и не разжевав его как следует. Всё ещё не слезая с парня и не предпринимая попыток скинуть его с себя за ненужностью на данный момент, демон так и сидит, словно прилепленный к нему, крепко сцепив бёдрами по бокам. — Как ты посмела!?! — надтреснутым низким голосом рычит он на женщину, заметив ту, — зачем ты спросила его? Женщина, как болванчик, каких лепят на панель машины, трясёт головой в разные стороны, и подобие улыбки при этом не исчезает с её лица. Затем она подбегает к картинкам дворца, плюёт в них, одну за другой и, как безумная, трясёт головой. Припрыгивает на месте, как полоумная. Тэхён наконец слезает с парня, и по бёдрам его струится кровь, вместе со спермой. Чонгук, кривясь в лице, наблюдает за этим с каким-то странным безразличием в голове. За спиной что-то скрипит, словно кто-то открывает дверь, но никто так и не выходит. Жуткий диссонанс между реакциями и мыслями продолжается. Хоровод закручивается, дорожки капель вьются, рассказы продолжаются. — Я заберу его у тебя, и будешь голодать месяцами! — говорит Ама-но-дзаку, разгневанный, как никогда. — Я не стану тебе помогать, и Гаки не помогут тебе! Ты, жадная тварь, не делилась с ними ни разу! Женщина начинает биться головой об одну из картин, затем подскакивает и кидается на демона. Тот отбрасывает её в угол, как тряпичную куклу, опускается и держит за горло, чтобы не укусила. — Не смей, сама виновата! Женщина мечется на полу, как припадочная, шипит и верещит, пытается укусить парня, царапается, но тот лишь злобно усмехается и, как ни в чём ни бывало, сам кусает её прямо в серую сморщенную щеку. Окровавленные зубы тянут плоть, как сыр из пиццы, и отрывают немного, заставляя женщину брыкаться и визжать ещё громче. У Чонгука, наблюдающего за этим, подкатывает к горлу окончательно, он свисает со стола и изрыгает содержимое желудка на пол. Грязная вода, словно из болота, стекает по трещинам досок на полу, тут же кровавые разводы, грязь и сперма со слюнями, и мелкие осколки чьих-то костей. Внимание на него не обращают. Тэхён снова поднимается на ноги, почти весь в крови, местами уже свернувшейся, чёрной, как и глаза, которые как дно болота, где тонут все, кто заглянёт. Женщина в его руках затихает, только смотрит, скалясь. Кожа на её разорванной щеке лохмотьями свисает вниз, но не похоже, чтобы её это сильно волновало. — Запомни, если я уйду, ты останешься без пищи. Но не думай, что я забыл, как ты приютила меня, и только поэтому я сейчас отпущу это, и останусь. — Он сплюнул кровь, скопившуюся во рту, и продолжил. — Но больше никогда не делай так без моего ведома! Женщина шипит, но кивает, и её отпускают. Ещё раз злобно глянув на Ама-но-дзаку, она бросает: — Ака-намэ! И резво убегает на четвереньках в коридор, хлопнув одной из дверей спальни. — В её глазах теперь я слизывающий грязь. Как обидно, — с иронией говорит себе под нос «парень» и опускает взгляд на тяжело дышащего, только что вывернувшего всё содержимое своего желудка на пол Чонгука, зажимающего пальцами окровавленное плечо. Перед глазами у него то и дело плывёт. Возникает чувство, будто его потихоньку куда-то засасывает. Демон, что стоял за диваном, вмиг оказывается рядом и глядит на него, но не трогает больше, только хмурится и говорит, почти склонившись к уху: — До встречи, Чонгук, — он выпрямляется, и Чон ненароком вновь ныряет в болото, живущее в его глазах. Он ныряет в глубину и задыхается в ней. Всё тело горит, вода жжёт лёгкие. Пузырьки, идущие от него, убегают куда-то вверх, но как далеко до неё, до той «поверхности», непонятно. И есть ли там воздух, не ясно. Вокруг темно, и только пузырьки всё сверкают время от времени, в голове вдруг звучит тихий уверенный голос: — Ты вернёшься к этой шкурке. Вернёшься за тем, что оставил здесь. Рано или поздно, ты снова окажешься у этого порога, у хижины на болоте в лесу. Мы подождём тебя, но вопрос – дождётся ли шкурка? — После доносится хохот, и всё исчезает, словно он резко оглох, и умерло всё вокруг. Вымерло в один щелчок. Дыхания больше нет, нет кислорода.