Единственная жизнь

В дверь за моей спиной нетерпеливо стучат, и, не дождавшись ответа, в кабинет заходит медсестра с коробками перчаток и ещё какого-то медицинского барахла в руках. — Владислав Константинович, я оставлю это здесь, хорошо, сами потом уберёте, куда вам удобно? И распишитесь мне за получение, вот тут, — сестра пристраивает свои коробки на кушетку в дальнем конце кабинета, где, по всей видимости, располагается смотровая и процедурная. Владислав Константинович, значит? Врач не глядя расписывается в бланке, и медсестра тут же исчезает из кабинета, прихватив с собой огромную стопку карточек, которая только ее и дожидалась. Фокус беседы снова возвращается ко мне и моему пальцу. — Ну, думаю, сейчас уже очевидно, что само не пройдёт, — он достаёт чистый бланк из ящика стола. — Но сначала нужно заполнить эту бюрократию ещё раз, и я выпишу направление на рентген. Несколько минут мы сидим в тишине, пока он переписывает мои данные из документов в новый бланк, изредка спрашивая меня о той информации, которой в документах не было. Например, как я получил травму? Когда? Употреблял ли алкоголь? Конечно, употреблял. С одной стороны, мне неловко за это отнятое время, с другой стороны, я все ещё не вижу варианта заполнить карточку и читаемо, и самостоятельно. В этот момент осознание, что и с дипломом у меня будут значительные трудности, наконец-то начинает меня накрывать. Что-то переставало действовать: или алкоголь, или анальгетики. — Сейчас до конца коридора, там по лестнице направо. Делаете рентген, берёте снимок и возвращаетесь, — голос Владислава Константиновича вытягивает меня обратно в реальность, не давая погрузиться в размышления о моем ближайшем будущем. Протягивает мне листок с направлением, и мои пальцы чуть касаются его ладони, когда забирают. Чувствую легкие мурашки по спине и приятное тепло чужой кожи. — Хорошо, спасибо, — убираю направление в паспорт и встаю из-за стола. Пытаюсь быстро собрать одной рукой все вещи, но получается не очень — роняю сначала паспорт, потом телефон. Врач очень внимательно смотрит на меня из-за стола, не отводя взгляд, и я замечаю, как дёргается вверх уголок его губ. Как я по-идиотски выгляжу. И вся эта история идиотская. Отвечаю, думает, что я конченый. Настолько неуклюжий, чтобы сломать палец, и настолько глупый, чтобы не прийти в больницу сразу. Хотя почему меня вообще заботит, что думает обо мне человек, которого я знаю десять минут? И почему меня задевает, что он так не заинтересован мной? Быстро нахожу нужный кабинет и захожу, удивляясь отсутствию очереди. Интересно, зачем мне снимок, если девяностоградусный угол моего пальца сообщает нам очевидные вещи. Очевидные всем, в глубине души даже мне вчерашнему. Наденьте фартук, положите руку на стол, не двигайтесь, снимите фартук, подождите в коридоре, заберите снимок. Ну, это было не так уж и сложно. Возвращаюсь со снимком в травмпункт. Здесь очереди теперь тоже нет, захожу в кабинет с дежурным стуком. Человек, который сейчас будет делать мне очень больно, куда-то исчез. Наверное, не стоило заходить без приглашения, но уже поздно. Снова сажусь в кресло перед столом и рассматриваю лежащие на столешнице вещи. Бумажки, какие-то карточки, бланки, справочники, снимки. Взгляд останавливается на книге «Одноэтажная Америка». Даже вижу закладку, примерно посередине книги. Путевые заметки, из-за которых после 1947 года людей отправляли в лагеря по статье «контрреволюционная пропаганда или агитация». Интересный выбор, мне нравится. Я беру книгу и начинаю листать, в тот момент когда дверь открывается, и Владислав Константинович заходит в кабинет с кружкой в руке. По запаху — кофе. Мы в тупом шоке смотрим друг на друга. Сложно сказать, кто из нас олень, а кто — машина со слепящими фарами. Но олень, который берет чужие вещи, это все-таки я. Физически чувствую враждебный взгляд, под которым я стыдливо возвращаю книгу обратно. Точно надо было подождать в коридоре. Автоматически отмечаю, что он высокий и с идеальной осанкой. Даже выше меня. Поверх светлой рубашки и серых брюк — белый халат. Снова пытаюсь определить возраст, может быть, все-таки двадцать девять? — Быстро Вы, очереди на рентген совсем что ли нет? — спрашивает, садясь за стол с другой стороны. Как будто даже с претензией ко мне из-за отсутствия очереди на снимок. Или это из-за того, что я трогаю чужие вещи? — Да, там вообще спокойно, по сравнению с вашим отделением, — протягиваю ему снимки через стол. — Я уже никуда не тороплюсь, так что, если хотите, могу в коридоре подождать, пока вы допьёте. Киваю на его кружку с кофе. — Нет, это будет уже странно. Я что, слышу насмешливые нотки в голосе? И мне, определённо, нравится, что он не выгоняет меня в коридор ждать. — Нужно ноготь удалять, — задумчиво смотрит на снимок, абсолютно не обращая внимания на мое побелевшее в мгновение лицо. — Нет, не нужно, — у меня от неожиданности и испуга за свой ноготь получается совсем безапелляционно. — В смысле? — произносит удивлённо. — У вас есть какие-то сведения, которыми я не обладаю? Да он же в открытую издевается. — В смысле, может, можно как-то менее радикально? Я рассчитывал на мазь от ушиба, а уйду сейчас без ногтя, — терпеливо объясняю, хотя хочется быкануть. — И в гипсе, — добавляет спокойно. — И в гипсе, — повторяю за ним. — Круто, конечно. А если бы вчера сразу пришёл, ноготь можно было бы оставить? — Нет. — А сегодня точно совсем никак нельзя оставить? Последние крохи достоинства уже потеряны, но, может, выторгую более бережное отношение. — Точно. Если сейчас все сделать сразу нормально, то срастется быстрее, ровнее и без осложнений. Чувствую что-то вроде лёгкого волнения, но никак не всеохватывающую панику. Почему-то доверяю ему, хотя он сам особо к этому не располагает. Скорее наоборот, нарочито отталкивает от себя. Прохожу дальше, в процедурную часть кабинета, к застеленной одноразовой простынью кушетке. Рядом на тумбочке блестят хирургические инструменты. Сажусь на вращающийся стул, уже не пытаясь повлиять на ход событий. Рассматриваю своего врача внимательно. Почему-то не могу отвести от него взгляд. Он садится рядом со мной и натягивает одноразовые перчатки. Все ещё никакой паники. Протягиваю пострадавшую руку на кушетку и чувствую холодный материал перчаток на своей коже. Неприятно. Он придвигается ближе к кушетке и случайно задевает мое бедром своим. Меня моментально бросает в жар, и я вздрагиваю. Только не от того, что будет происходить с моей рукой, а от чужого прикосновения. — Не волнуйтесь, я, во-первых, знаю, что делаю, во-вторых, сейчас будет анестезия, — он принял мою нездоровую реакцию за приступ паники, и я этому несказанно рад, — у меня нет желания причинять вам дополнительную боль. — Да я не волнуюсь, мне в детстве ставили 40 уколов в живот от бешенства, но можно я отвернусь? — спрашиваю, абсолютно не испытывая желания смотреть на то, что он будет делать с моим пальцем. — Собака укусила? — вроде спрашивает, но без вопросительной интонации. Собака. Почти. — Крыса, — вздыхаю я. Поднимает на меня удивлённый взгляд. Да-да, я не так уж прост. — Пацаны со двора били палками крыс, на стройке. А мне стало ее жалко, и решил ее погладить, но она меня укусила. Он внимательно на меня смотрит, и я не могу прочитать этот взгляд. Наверное, этот взгляд называется «вот же еблан». — Я знаю, что я тупой, но мне восемь было! — Я совсем не это подумал, — он хмыкает, — отворачивайтесь. Сажусь вполоборота и испытываю огорчение, убирая свою ногу. То, что не смогу смотреть на него, — тоже расстраивает. — Учитесь? — тон уже более мягкий, чем раньше. — Вы меня так отвлекаете? — понимаю его тактику. — Да, на живописи, последний год. Диплом делаю вот. — Не повезло, — коротко отвечает мне. — Не повезло, что на живописи? — снова поворачиваю к нему голову. Блин, это что за предубеждения, и он туда же. — Не повезло палец сломать, — мельком кидает на меня сосредоточенный взгляд и возвращается к моей руке. — Судя по почерку на карточке — Вы не левша. — А, нет. На самом деле, это не так критично, как, скажем, у музыкантов или вот у вас в хирургии, — пытаюсь объяснить ему свою мысль и заодно убедить себя. — Живопись это все-таки больше работа головой, чем руками. Он молча набирает что-то в шприц из ампулы и обкалывает мне палец. Неприятно, так что я снова отворачиваюсь. — Сейчас нужно немного подождать, — заканчивает с уколами, и я поворачиваюсь обратно, чтобы иметь возможность дальше смотреть на него. Кабинет пронизывает молчание. Ненавижу такие моменты. В основном потому, что после них я обязательно говорю что-то лишнее. — Вам понравилась книга? Я случайно увидел, извините, что взял, у меня просто такое же издание. Хорошее, кстати, — тараторю я. Сначала он молчит, и по его лицу я не могу определить никаких эмоций, а потом, не сводя с меня прищуренных глаз, молча кивает. Тугой узел внутри расслабляется. — Там о жизни Фешина есть, дочитал уже до этого? — глупо улыбаюсь, потому что испытываю особый восторг, что можно с кем-то обсудить такие вещи, и не сразу понимаю, что обратился к нему на «ты». — Ой, дочитали, то есть! Весь заливаюсь краской. Обычно со мной такой хуйни не бывает. Всякая бывает — но такой вот нет. — Думаю, можно на «ты», — Владислав Константинович смотрит на меня с абсолютно серьёзным лицом. Ого. А вот это уже неожиданно. И приятно? Теперь я горю не только из-за своей ошибки, но и от смущения. — Ты что-то красный весь, это не от укола? Голова не кружится? — он придвигается ко мне ближе и внимательно смотрит на меня, что только усугубляет дело, под этим внимательным взглядом я краснею ещё сильнее. — Нет, не красный, — ощущаю, как горят мои щёки, — в смысле, нет, не кружится, все хорошо. Он с веселым недоверием смотрит на меня через кушетку. — Уверен? — Это от стыда. Я обычно не тыкаю незнакомым людям, — сдаюсь после неравного боя со своим телом и эмоциями, которые полностью меня выдают. Он улыбается, и я забываю, зачем я вообще здесь. — Отворачивайся, будем удалять, — командует мне. И я послушно отворачиваюсь, но не могу себя заставить замолчать. Тем более раз уж мне разрешили обращаться менее официально. — Давно здесь работаешь? — несу какую-то чушь, лишь бы отвлечь себя от того, что сейчас происходит с моей рукой. И от странных мыслей. — Именно в травмпункте — пару лет, — отвечает, и я немного успокаиваюсь от его голоса. — А вообще в медицине — очень давно. Значит, все-таки старше, а не после ординатуры? — О чем диплом? — неожиданно возвращается к прошлой теме разговора. — Книжная иллюстрация. Хочу после училища поступить на немного другую специальность, поэтому взял диплом с факультатива. Обычно так не делают, но мне повезло, — зачем-то рассказываю о своих планах и сбивчиво пытаюсь уместить несколько последних лет в паре предложений. — И почему так повезло? — спрашивает, как будто даже заинтересованно. Это такой сложный вопрос, что я не знаю, как сходу на него ответить. Причин много. Например, мои самые неясные перспективы с живописью, но хорошие отношения с педагогами. И то что мне действительно во многом везёт. — Так, остался гипс, — объявляет, пока я обдумываю ответ на один из вечных вопросов. Это означает, что ногтя больше нет? Ничего себе, я даже не почувствовал и готов пожертвовать ещё одним, чтобы поговорить с ним подольше. Но не поворачиваюсь обратно, потому что абсолютно не хочу знать, как теперь выглядит моя рука. — Почему ты пошёл в медицину? — решаю задать вопрос, который беспокоит меня уже несколько минут. — В смысле? — переспрашивает, не отвлекаясь от гипса. — Ну это же работа на чистом энтузиазме, да ещё и плохо оплачиваемая, — привожу самый очевидный, на свой взгляд, аргумент. — Потому что помогать людям — это призвание, потому что я хотел спасать жизни людей, потому что это благородная профессия, потому что это интересная профессия — выбирай любое, — отвечает насмешливо. — Но врачи — эта самая незащищенная категория граждан, и вас посадить могут за неправильную историю болезни в карточке! — я думал, что мой довод о материальном покрывает все, но не тут то было. — Ну не посадить, а оштрафовать, — все ещё отвечает насмешливо и немного снисходительно, — и что, как это связано с именно медициной-то? Ты пока только про деньги говоришь. — Не знаю, не могу понять, как можно идти учиться на врача, — сдаюсь, не зная, что ещё привести в пример. Ты прав. — Взгляды у тебя смелые, а вот отстаивать их смелости не хватает, — отвечает мне, но я не слышу в голосе злобы. Тон миролюбивый. Остаток процедуры перекидываемся короткими диалогами. С ним очень приятно разговаривать, и я чувствую невероятное спокойствие, сидя рядом. — Через три недели жду на повторный приём, — встаёт из-за кушетки, — снимем гипс и посмотрим, как срослось. — Да, хорошо, — не хочу уходить, но не вижу вариантов, чтоб задержаться. Как в тумане захожу в больничный сквер и сажусь на дальнюю от входа в больничное крыло лавочку. Откуда такие яркие эмоции? Еще и к дипломному опоздал, так что смысла идти в училище уже нет. Ладно, у меня на завтра есть неоспоримое доказательство уважительной причины в виде гипса. И некоторые мысли на сегодня.