Единственная жизнь

— Не чеши! — легонько бью Аню по рукам, которыми она уже тянется к и так расчесанной пояснице. — Да как не чеши-то, оно же чешется, — она несколько секунд пытается держаться, но быстро проигрывает бой клопам и снова тянется к расчесанным волдырям. По совету Марка я ушёл спать на улицу, поэтому я в относительном порядке, а Аня вся в укусах. В относительном — потому что я отказываюсь начинать день без кофе и душа. К чести клопов надо сказать, что они долго терпели и проявили себя только за несколько ночей до нашего отъезда, да и то на одной Ане. — Попроси Марка привезти на станцию какую-нибудь мазь от этого дерьма, — скулит Аня, — хочу закончить это как можно скорее. — С чего ты взяла, что Марк меня встречает? Аня смотрит на меня испытующим взглядом, и я сдаюсь. Ну да, встречает. Мы сидим с ней на веранде нашего дома с ответственным заданием от коллектива — почистить картошку для ужина. Наши девы притащили полкоробки тушенки от тех же деревенских воздыхателей и решили сегодня приготовить прощальное рагу. Картошку я чищу за двоих, Аня же чешется за весь коллектив, потому что покусали только ее. — На станции напишу завтра, — кидаю последнюю почищенную картофелину в холодную воду, — хочешь, сегодня со мной на улице ложись? — Хочу, — вздыхает Аня, — а то меня совсем съедят. *** На поезд мы, конечно, опаздываем и практически запрыгиваем в движущийся вагон. Точнее запрыгиваю на ходу только я, пропустив всех девчонок вперёд, пока состав ещё стоял. Я не в силах провести здесь больше ни минуты. В большей степени из-за чертовой неизвестности, которая меня ждёт в Ленинграде. Мысли копошатся в голове, словно пчелиный рой. И я не могу его прогнать весь путь обратно. Отсчитываю каждые «осторожно, двери закрываются» до встречи с тобой. Чувство, что зародилось в груди в тот момент, когда мне пришло сообщение с адресом, постоянно меняется. Я то жду беду, то предчувствую скорое счастье. Сейчас эти сменяющие друг друга ощущения уже вызывают лёгкий приступ панической атаки. Воспоминания становятся чётче. И те, в которых мы безгранично счастливы, и те другие, где ты закрываешь передо мной дверь. На вокзале нас встречает неприлично счастливый Марк с неуловимой заживающей желтизной фингалов под глазами. Зная характер этого человека, подозреваю, что это связано друг с другом. — Что с лицом? — я то ли про синяк, то ли про счастливое выражение. Марк молчит, но его улыбка расползается ещё шире. — Скажи, что ты купил мне что-нибудь от укусов, — за мной материализуется Аня, которую не доели. — Привет, — хмыкает Марк, — я тоже скучал и рад вас видеть. Пацан протягивает Ане аптечный пакет, которая сразу же приступает к самолечению. — Там ещё от аллергии на всякий случай, Мила сказала тоже купить. Я пихаю Марка плечом, и мы обгоняем всю стайку наших однокурсниц, сначала возглавляя колонну странных чуваков с этюдниками (хотя у меня его так и не завелось), а потом смешиваясь с общей толпой приехавших. Чуть позже прощаемся с большей частью девушек, и в том числе Аней у остановки. К метро с нами идут всего двое. — Так что с лицом? — допытываюсь я, когда мы остаёмся вдвоём. — Защищал одного ебалая в баре, — улыбается пуще прежнего Марк, поджав губы. Мы уже почти дошли до метро, и минимальное спокойствие во мне поддерживает только разговор с Марком. — Что за ебалай? — Одногруппник новый, — объясняет пацан, — приебнутый. — Ну если даже ты так считаешь, — тяну я. — А я типа приебнутый? — Ой, не без этого, — ухмыляюсь я, — но мне все нравится, этому твоему ебалаю, скорее всего, тоже. — Хорошо бы, но я ещё не разобрался, что он такое. Вроде натурал, — лицо Марка становится задумчивым, — но Юрца при мне он засосал. — Ну так разберись, — хмыкаю я, — поговори через рот уже с человеком. Ну или можно сразу, конечно, с поцелуев зайти. Вариант так-то рабочий. — И то верно, — соглашается пацан. Эскалатор везёт нас под землю, а потом и под Неву. Каждая минута приближает меня к судьбоносному разговору, и кажется, по мне это видно, потому что Марк старается разрядить обстановку бессмысленными разговорами. Мы вместе заходим в вагон, ему ехать почти до конечной, мне же пересаживаться на оранжевую. И тоже почти до конечной. — Нервничаешь? — вскидывает бровь Марк, когда вагон слегка трясёт, — что, думаешь, он к тебе приехал и хату снял какую-то, чтобы бросить что ли? — Вот ты вслух сказал и теперь по-тупому звучит, — вздыхаю в триста шестьдесят седьмой раз за день, — не знаю я, все сложно и непонятно. — Вообще, считаю, что любые отношения, хоть дружеские, хоть какие должны быть простыми, понятными и не напряжными, — бросает Марк. — Как ты меня бесишь со своей философией этой. Марк на это только улыбается. Мы подъезжаем к станции, где я должен пересесть, и прощаемся. Ехать дальше одному совсем невыносимо. Нет, ну правда же, ничего страшнее жизни не случится. Так думаю я ровно до того момента, пока не выхожу из метро. На улице теперь дождь стеной, а идти от метро 20 минут, и даже в маршрутке смысла нет, все равно промокну, пока буду по дворам добираться. Ну отлично, буду ещё более драматичный, когда дойду. Действительно, добираюсь до указанного адреса весь мокрый, капюшон толстовки не спас меня абсолютно. Замираю на несколько секунд перед дверью и вспоминаю, как первый раз пришёл к тебе домой. Тоже боялся. Практически крещусь обеими руками, но стучусь. Встречаешь меня смущенной улыбкой. А ещё в глаза сразу бросаются фикус Фёдор и коробки с вещами. Если с вещами все сразу понятно, они мои, то зачем мне Фёдор — не совсем ясно. Ты весь такой на домашнем, в мягком тёплом свитере и свободных домашних штанах. Хотя откуда мне знать, что свитер мягкий и тёплый, я же боюсь прикоснуться к тебе. — Привет, — первый здороваешься со мной, когда я захожу в квартиру и закрываю за собой дверь трясущимися руками. То ли от холода, то ли от волнения. — Привет, — отвечаю и скидываю с головы капюшон, снимая мокрую толстовку, которую теперь впору выжимать. — Я думал, у вас там клопы, а не вши, — хмыкаешь, и я не понимаю, в чем юмор. Потом показываешь указательным пальцем себе на волосы, и я понимаю, что ты ещё не видел меня с короткой стригой. — А ты про клопов-то откуда знаешь? — соображаю я. — Аня сказала, — отвечаешь, — я спрашивал ее пару раз, как ты там. Мне сразу так тепло и хорошо на душе от этих слов. Я уже разулся и стою как мокрый бедный родственник у двери. — Ты замёрз? — подхватываешь мою мокрую толстовку и уносишь куда-то, возвращаясь с полотенцем, протягивая мне его, — я сейчас дам тебе сухие вещи, пойдём. Иду следом и осматриваю квартиру. Симпатичная, светлая и просторная. Похожа на твою. Я немного заторможен и просто пялюсь на тебя, с полотенцем в руках, так и не применив его по назначению, когда ты протягиваешь мне сухие вещи из шкафа. — Саш, ты норм? — стаскиваешь с меня мокрую футболку и заворачиваешь плечи в полотенце. Я отмираю, только когда ты расстёгиваешь на мне джинсы, которые ничуть не суше остальной одежды. — Что ты делаешь? — аккуратно спрашиваю. — Снимаю с тебя холодную и мокрую одежду, — разжёвываешь мне очевидные вещи, которые я вообще-то и сам понимаю. Вспоминаю свой сегодняшний совет про то, что нужно разговаривать словами через рот. — Влад, а мы как бы вместе, или это жест доброй воли сейчас? — Конечно мы вместе, — ты все-таки расстёгиваешь на мне джинсы, и я их перешагиваю. Вонзилась стрела в Уральское сердце. Ты заворачиваешь меня в полотенце и сжимаешь в объятиях. Я стою и боюсь пошевелиться. Но больше не хочу жить со всеми этими недомолвками. — А как же, — начинаю я, но ты меня перебиваешь. — Никак же, я похоже на 98% состою из ревности, когда дело касается тебя, — слегка разжимаешь объятия и киваешь на диван, — иди садись, тебе кофе или чай принести? Пожалуй, чай. Меняешь на мне полотенце на одеяло и исчезаешь в коридоре. Слышу, как через несколько минут дзинькает чайник, и ты возвращаешься с кружкой горячего чая, за который я готов убивать и воровать. Садишься рядом, снова обнимая меня за плечи. — Ты замечательный, прости меня за сказанные тогда ночью слова и за все остальное после, — наконец-то ты нарушаешь тишину, — я сам не подарок, и чего я ждал, когда сослал тебя одного в другой город? После тёплого чая, тёплых слов и горячего тебя рядом я чувствую, что окончательно пришёл в себя. — Почему ты извиняешься? — не понимаю я, — это же я тебе не рассказал все сразу. — Да оба дураки, — вздыхаешь, — но ты уже просил прощения, а я нет. Так странно, спокойно и никакой драмы. — И когда ты теперь домой? — ставлю пустую кружку на пол, желая расставить все точки над i. — Да я дома, ты тоже, кстати, — улыбаешься, — я всех, кого мог, заебал на больничке, и меня перевели. Я по-моему умер и попал в рай. Мы сидим молча ещё, кажется, целую вечность, когда я наконец-то решаюсь. — Ты не устанешь меня любить? — спрашиваю я тихо, то, что давно меня мучает. — Нет, Сань, и ты не сдавайся, если я дальше буду хуйню исполнять. А я не знаю, как это дальше будет. Но непременно хочу, чтобы было. — Сдаваться — это слишком легко, — вспоминаю я. Ты только фыркаешь на это и касаешься моей щеки подушечками пальцев, а затем, как когда-то давно, летней ночью на заброшенном фонтане, моей нижней губы и проводишь пальцами по ней. Приникаешь к моим губам в поцелуе, и я, как и тогда, с жадностью отвечаю. И я надеюсь, что это между нами останется неизменным. Наверняка мы будем ссориться, не сходиться во мнениях, мириться, радоваться, испытывать огромное количество разных эмоций, но главное, чтобы при этом мы понимали друг друга.