Единственная жизнь

Уснуть у меня, конечно же, не получилось. Я несколько раз подходил к закрытой двери гостиной и сидел под ней, как пёс, но эффекта это не произвело. Как и мои попытки поговорить. Хотя хочу заметить, что разговаривать с закрытой дверью проще, чем с тобой. Закрытой двери я высказал вообще все: что дурак, что мне было тоскливо и так приятно чувствовать, что я кому-то нужен и интересен, что я не справился. Что мое эго меня подвело. Что я даже не могу винить в этом Марка. Что Марк оказался, в общем-то, отличным человеком, хотя наши взаимодействия претерпели все жизненные фазы. Что мне жаль. Но что ты — звено, без которого моя система превращается в бардак. Закрытая дверь ответила мне, что ей поебать, и я могу трахаться с кем угодно. И ещё некоторые вещи на обиженном. Буду считать это хорошим знаком. Ты мне так и не открыл, но утром, когда я садился в такси, мне показалось, что я видел тебя в окне. И мне точно не показалась дорожная кружка, полная горячего кофе, появившаяся на кухонной стойке, когда я умывался. Сейчас она приятно греет мне руки и успокаивает перед перелётом. Это тоже очень хороший знак. Спать в самолёте — это вообще не ко мне, поэтому в 5 утра Марк встречает меня нервного и уставшего. Я морщусь от его невыспавшейся, но жизнерадостной физиономии и от своего еле скрываемого гнева. Замечаю у пацана разбитую губу, но выбираю не спрашивать. На тренировке, наверное, получил. — Как долетел? — Марк трёт глаза и широко зевает, даже не стараясь прикрыть рот ладонью. — Норм, захуя ты приехал, я бы взял такси, — ворчу я. — Потому что хотел тебя встретить и поддержать, — пожимает плечами Марк. — Подумал, что ты захочешь первым увидеть не таксиста, а знакомого человека. — И что, сейчас потащишься со мной до дома? — продолжаю огрызаться на Марка. — Да, только позавтракаем, — скалится в ответ пацан. — Спасибо. Я не в духе, и Марк это понимает, но ничего не спрашивает. Просто контролирует процесс. Мы заходим в автобус и молча едем до метро, в метро тоже даже не смотрим друг на друга, Марк просто рядом. На выходе со станции стоят игровые автоматы, которые предлагают туристам за 50 рэ вытащить (хотя скорее нет) игрушку. Марк кивает на такой. — Вытащи мне медведя. — Что? — не врубаюсь я. — Белого. Медведя. Вытащи. Мне, — и протягивает мне пятидесяти- и сторублевые бумажки. — Сам вытаскивай, что это за хуита вообще, — агрюсь я. Просто потому что мой гнев должен куда-то выйти. — Не знаю, спишем на ностальгию, — улыбается пацан и дергает плечом, подталкивая меня к автомату. — У меня на районе в детстве в такие алкаши и дети играли. — И кто мы? Алкаши? — хмыкаю я. — Вытащишь? — додавливает Марк. — Давай свои бумажки, — сдаюсь и протягиваю руку. Автомат забирает купюры, я пробую, бешусь, проигрываю, сосредотачиваюсь, бью по кнопке кулаком, бешусь сильнее, успокаиваюсь, ловлю дзен и на третью бумажку вытаскиваю Марку медведя в дурацком шарфе. — Спасибо, — говорю я Марку, протягивая игрушку. — Не загоняйся, — подмигивает мне Марк, и почему-то сразу становится намного проще жить. — Я вчера поругался с Владом, — выпаливаю я. Желание жаловаться росло во мне уже несколько часов. — Я так и понял, — Марк фыркает и дергает уголком губ. Типа, тоже мне новость. — Но я не хочу об этом говорить. — Ок. Я давно не чувствую от Марка давления, поиска компромиссов или шантажа в мою сторону. Да и, наверное, никогда не чувствовал. Сейчас в наших разговорах скорее взаимная поддержка, точнее, это Марк поддерживает меня. Боженька, почему я такой тупой? Ты же должен был услышать про этот ебучий поцелуй от меня. А как теперь объяснить другому человеку, что то, что ты испытываешь — не столько физическое или какое-либо другое влечение, а что-то другое, названия которому я ещё не могу подобрать. Жаль, что я к этому пришёл очень малодушным способом. Мы молча доезжаем до круглосуточной шаурмичной возле моей общаги, берём по сомнительной шаверме и кофе три в одном. В 6 утра с молчащим Марком на скамейке около общаги этот завтрак кажется особенно вкусным. Приходит некий дзен. Ну да, я накосячил. А кто не исполнял какой-нибудь хуйни? — Не выспался? — и спрашивает, и утверждает Марк. — Нет, некогда было, — фыркаю я, — переживал, что умрем, но, знаешь, со злорадством, типа «кого ты потеряла». Марк прыскает в кулак, потом встаёт и протягивает мне руку. — Не зайдёшь? — Нет, иди спи, я вечером тебя заберу. — Куда заберёшь? — тоже встаю и жму ему руку. — Да там, в одно место, — очень неопределённо объясняет мне пацан. Я, как и обещал, пишу тебе, что долетел. Потом немного медлю, записываю несколько голосовых, в которых еще раз прошу прощения. *** Через несколько часов сна, которые не помогают мне выспаться, отправляю Марку голосовое, что в седьмом часу буду готов выходить. Весь день убиваю на приготовления к предстоящей поездке: оплатить общагу, разобрать вещи из чемодана, собрать вещи в дорогу, собрать материалы. О, это самое сложное. Никогда такого не было и вот опять: найти сраное масло и молиться, что я его надежно закрутил в мае и оно не высохло. Удостовериться в том, что кисти засохли намертво и надо идти за новыми, или провонять уайт-спиритом всю комнату в попытке их размочить. Количество оставшихся денег намекает, что придётся спать в парах спирта. Когда-нибудь я разбогатею и перестану покупать это дешевое дерьмо. Палитра тоже загажена, пытаюсь отковырять от неё куски засохшей краски. Вспоминаю, как Николаич учил нас очищать палитру от засохшего масла над включённой газовой плитой. Макс мне тогда сказал, чтоб я шёл к своему Николаичу и у него дома это делал. Нахожу остатки чужого грунта в шкафу, скорее всего от прошлых жильцов, и подготавливаю десяток картонок, чтоб взять с собой на пленэр. Под банками с грунтом нахожу поломанный уголь, сепию и сангину. Сойдёт. В общем-то, к пленэру готов. Это как когда в начальной и средней школе у тебя тетрадь на каждый предмет и ручки всех цветов, а в выпускном классе одна тетрадь по всем предметам и обгрызенная ручка соседа. У меня так же, на второе художественное — засохшая палитра с кистями, чужой грунт из шкафа и картонки от обувных коробок. Пишу Марку, что освободился, и через час хмурый пацан с сигой за ухом, не чета себе же утреннему, стоит около входа в общагу. Вот теперь мы с кислыми еблами вместе смотримся идеально. — Что случилось? — вместо приветствия. — Да там, — уклончиво отвечает Марк, но ловит мой заебанный взгляд и продолжает, — семейные проблемы. — А подробнее? — Я не пойму, тебе правда интересно или ты доебаться решил? — сверлит меня взглядом пацан, но продолжает. — Снова сегодня послушал, какой я хуевый сын. Раньше Марк никогда не рассказывал мне о своих проблемах дома, да я и не знал, что они существуют. Пацан отворачивается, и теперь я вижу только его удаляющуюся спину. Ну ладно, потом поговорим об этом. Через полчаса спина Марка приводит меня в незнакомую квартиру, где нам очень рады. Прохожу на небольшую кухню вслед за Марком, который ещё не успел зайти, но уже получил в одну руку штопор, а в другую бутылку. — Мааааааарк, открой нам вино, — тянет девушка, сидящая к нам ближе всего на большом кресле. Он вздыхает, но подходит к кухонному столу, чтоб опереть об него бутылку. Я слежу за его манипуляциями: упаковка пробки ему не поддаётся, и пацан случайно отрывает язычок пластика. — Да че такое-то блять, — берет нож, лежащий рядом, и уже пытается справиться с непослушной защитной этикеткой им. — Да оторви ты там полоску, — советует девушка. — Я че тупой по-твоему? — отвлекается пацан от бутылки. — Она оторвалась. Ещё несколько движений ножом, и вот я вижу стекающую струйку крови по пальцам Марка. — Какой позор, — вздыхает пацан и устало смотрит на ползущую по пальцу кровь. Она медленно тянется до ладони, — пойду заклею, Сань, открой им вино. — Хорошо, что не в глаз, — комментирует девушка, до этого советовавшая оторвать полоску. — В ванной есть аптечка, — отзывается другая. Я киваю и в несколько движений открываю девчонкам вино, оставляя их с ним наедине, а сам иду на звук шумящей воды в ванной. — Это я, — стучусь в ванну, чтоб проверить, как там дела у Марка. Щелчок замка, и я захожу внутрь. Марк сидит на бортике ванной, гипнотизируя в раковине кровавые разводы и пустой бутылёк перекиси. Неловко прижимает к пальцу кусок ваты. — Ты как? — сажусь рядом на белоснежный бортик и закрываю воду. — Норм, остановил кровь, — говорит безэмоционально, все ещё глядя в одну точку. Недоверчиво осматриваю руку, вроде бы правда остановил. — А че вздроченный такой весь день? — Да батя с вахты вернулся, — говорит Марк, потирая разбитую губу. — К нашему отложенному разговору про мою учебу. — А что с ней? — Да посрались опять, говорю, ну сдай меня в обратно, если примет комиссионка, — хмыкает Марк, — корячится мне военное училище, короче, если я и этот универ проебу. Да, не весело, у меня таких проблем не было никогда. — А ты проебать планируешь? — Ну вообще нет. — Ну и все тогда, — хлопаю я Марка по плечу, — что за история с глазом? — Да я им в прошлый раз шампанское открывал и открыл себе в глаз, — отмахивается Марк. — Кто ж открывает на себя-то, — мне становится так смешно, когда я представляю эту картину. Но ровно до того момента, пока я не представляю ощущения. — Да я вообще не открывал в тот момент. В телефон залип и бутылку об стол пизданул, ну и пробка мне в глаз. — Пиздец. — Да там по касательной было, в бровь больше прилетело, но скорую все равно вызвали, — улыбается Марк, и я вижу, что его немного попустило. — Алкоголь пытается тебя убить, — шучу я. — Ага, хотя я его даже не пью, — фыркает. — Не ответил тебе твой чувак? Мой чувак. Так Влада только Марк называет, мне от этого всегда смешно. — Нет, я вообще не уверен, что ответит. — Да ответит, конечно, — Марк окончательно приходит в себя, сгребает окровавленную вату и банку из-под перекиси в мусорку, моет раковину и жестом зовёт меня в комнату. Я обвожу взглядом Марковы труды по уборке ванной, и взгляд останавливается на машинке для стрижки, лежащей на стиралке. Искра, вспышка, безумие. — Сделай мне как у тебя? — я киваю на машинку, потом на голову Марка. — Все засрем же, — морщится пацан. И мне так смешно, что Марку похуй на мой внешний вид, но не похуй, что придётся убираться. Кажется, я подобрал слово для наших с Марком отношений. Дружба — это хорошее слово. *** Через пару дней Богомягков действительно отвозит нас кормить клопов в деревню, где у меня даже не ловит связь. В смысле даже звонки, про интернет и говорить нечего. Срок нам обещают скостить за хорошее поведение, и вместо 2 недель мы должны отбыть полторы, если напишем все, что он запланировал. Зачисление, первого сентября, прошло без особых изысков и торжеств, нас сразу проинспектировали, куда мы завтра едем и что брать с собой. Главное, говорит, алкоголь в деревню не тащите. Поэтому припасенная в багаже «на всякий случай» бутылка вина опорожнилась в нас с Аней еще в границах Ленинграда. Мечусь как уж на сковородке в электроне, везущем нас куда-то за 400 км от цивилизации, не зная, писать тебе или нет. Вроде бы да, вдруг ты будешь звонить, а я не абонент. Не хотелось бы тебя волновать и провоцировать новые конфликты. Поэтому все-таки пишу, предварительно посоветовавшись с Аней. С Марком не советуюсь: и так знаю, что он скажет («Пиши, еба»). Так что пишу, чтоб не терял. При встрече с хозяйкой дома, в котором мы будем жить, она первым делом сообщает нам, что у неё новые матрасы и больше никаких клопов. Но я-то знаю, хуйня это все, потому что обои-то старые. Но со своей участью я уже смирился. Вторым делом она рассказывает, как каждое лето принимает студентов, и изрекает мудрость, наполненную сомнительной поддержкой. — Многие из вас окажутся средними художниками, пугаться этого не стоит. Только пошляки боятся середины, чаще всего именно на этой территории происходит самое главное. Но мне от неё почему-то становится спокойнее. Через пару дней Богомягков, храни его господь, отвозит нас к станции, где ловит связь, и я могу чекнуть сообщения. Сообщения только от Марка и банка. Марк советует спать на улице в спальнике, дабы быть целее, банк предлагает денег за чудовищный процент. Вот это жизнь. Покупаю пачку чипсов с зелёным луком и тащусь обратно в разъебанный УАЗик, чтоб завтра снова преисполниться церквями и реками. Через пару дней действие повторяется, и мы снова едем на станцию, чтоб получить свои телеграммы. На этот раз, к моему счастью и безграничному удивлению, я получаю сообщения от тебя. Ты писал их в разные дни, и судя по датам, первое — ещё до того, как я в прошлый раз был на станции. Видимо, блядский 3G не прогрузил все. «Я ужасно зол и, видимо, ревнив. Но согласись, есть с чего». Через несколько дней: «Когда вернёшься со своего рехаба — сообщи». Рехаб, хах. Рехабом тут и не пахнет, потому что наши новые одногруппницы включили чудо-женские способности и на второй день притащили в дом какой-то мутный самогон от местных пацанов. Чтоб не упасть в грязь лицом, пришлось пить его наравне со всеми. Стоит ли, кстати, говорить, что я снова один парень в группе? Отправляю сообщение, что через пару дней буду в городе и наберу. Пока выбираю, чем мы сегодня будем ужинать, 3G сподабливается на еще несколько сообщений от тебя. Судя по дате — сегодняшних. В первом сообщении какой-то адрес, предположительно в конце оранжевой ветки, и я вообще не могу понять его смысл, пока не открываю второе: «Едь туда с вокзала».