Гляделкино

Обломный косохлёст накидывался с небес на всё живое и мёртвое. Крупные и быстрые капли его с яростью разбивались о брезентовую ткань комбинезона. Каждый удар был поразительно глухим и резким, казалось, частицы жидкости с силой и упорством скакали по пенопласту. Со временем, проведённым совместно с этим звуком, на ум пришло более точное сравнение: водный штурм как будто приходился прямиком на ушные перепонки, дробно простукивая их, заливаясь в ушные раковины, образуя там плотину, бурля волнами, заглушая собой весь окружающий мир. Не было ни шагов, ни перезвонов различных датчиков, ни криков злобных ворон. Только негромкий, но чёткий марш осадков, вводящий в подобие транса. Транса, обязующего не оробело подыскивать себе надёжное укрытие, сухое место, тёплый уголок, а маршировать вместе тысячами крупиц влаги напролом, вперёд, без остановок и промедлений. Однако, несмотря на торжественно-пафосный настрой, почему-то на душе было спокойно, мирно, мягко как-то. Может потому, что дождь был специфическим — тёплым во всех отношениях, даже задорный ветерок, гнавший его, был гораздо теплее прежней температуры воздуха, вот и топать под ним было вполне себе комфортно. А может из-за того, что идти так и так было нужно, значит ничего не попишешь, тут же тебе и стимул дополнительный, подбадривающая компания. Что ещё нужно? Бим — авангард группы, начинал свой подъём по пологому приземистому склону пригорка. Почву под ногами знатно размыло, она превратилась в кашеобразную слякоть, сползающую вниз под давлением утопающей обуви, утягивая ту собой. Балансируя и цепляясь рельефной подошвой за относительно твердые слои поверхности, он тяжело дышал, кряхтел и думал. Думал о том, что противоречивая безмятежность, нагоняемая ливнем, это вовсе не к добру. Затишье перед бурей, как водится. Бесящий трюизм, не перестающий оттого быть отражением истины. Поражало только то, как нагло человека пытались облапошить всей этой умиротворённостью. Это могло констатировать только одно — буря грядёт великая. Взобравшись на вершину бугра, проводник надсадно, хоть и не без удовольствия, выдохнул через сложенные тонкой бледно-красной полоской мокрые крохотные губки. Горка, которую он покорил, была своеобразной точкой отсчёта и смотровым пунктом в одном флаконе. Ясными деньками отсюда легко можно было углядеть подступы к «Карбюратору» на западе, крохотные домики местной покинутой деревушки на юге, просеку близ «Угодий» на востоке, зоркий глаз уловил бы и отвесный склон «Жабьего Плато», мелькающий у пределов видимости. Эдакий свободный от опасностей перекресток, с которого сейчас, впрочем, ничего не было видно. Вокруг была только стена небесного водопада, застилающая собой даже небо. А вот периметр оглядеть было можно на полсотни метров вперёд, потому опытный провожатый, уверенный в своих силах и способностях, тормозить людей не стал, желая засветло дойти до хаты Солёного, где их ждали сухость, уют, горячая еда и приятный шелест пачек вечнозелёных купюр. Буря пришла без предупреждения, наскоком распарывая действительность. Сперва вызывающе тряхнуло, зарядило по кумекалке смачной затрещиной. Зрачки будто вышли за границы роговицы, потом и лимба, гуля по всей склере, отскакивая от стенок ока, как бешеные бильярдные шары, запущенные в полёт невидимым, тем не менее вполне ощутимым кием. От такой круговерти мозжечок пришёл в исступление и функционировать отказался. Мужчина зажмурил сатанеющие зенки, нижние конечности его разъехались на податливой подстилке и он рухнул на колени, наклоняясь вперёд, упираясь маленькими ладонями в повсеместную хлябь. Одиночка знал, что это ещё не реальный подземный толчок - его имитация, обман. По сути же крепкий пси-удар, предвещающий нечто куда более величественное. Бим зашелся треплющим глотку, царапающим лёгкие кашлем, выдавливая из себя комки слюны и желчи. - Блять… - проскрипел он, силясь подняться вслепую. Сперва мысок одной ноги, потом другой, концентрация всех сил в одном толчке. Усилие, рывок, пару неуверенных шагов назад, махи руками в попытках поймать баланс и вуаля: прямохождение вновь победило. Теперь округу переполнили раскаты насмешливого грохота, мчавшиеся по телу здоровенными мурашками, многоголосый гул всех тембров и тональностей, комкающий сознание, как загвазданный бумажный лист, наконец явился животный рёв, желающий дезинтегрировать органическую мякоть одним своим звучанием. Это продолжалось какое-то жалкое мгновение, но впечатление... Впечатление было неизгладимым. Все эти марши, дамбы, шествия и прочие заигрывания водички с разумом мигом испарились, уступая воле первородного хаоса, грядущего ради того, чтобы смешать, изменить, искоренить всё, что не ведает установленных канонов и норм. Всё ведь было до изумления элементарно. Хочешь жить — признай свою ничтожность перед всплесками хтонической энергии и беги, ховайся в самую отдалённую и глубокую нору и трясись там, мысленно хватаясь за жизнь до последнего. То был Выброс. Лучшая, надежнейшая и самая глобальная демонстрация человеческой беспомощности в Зоне. Только после наступления тишины вольный решился на потуги по восстановлению зрения, хоть всё ещё и чувствовал сутолоку под сенью собственных век. На первых парах приоткрылась малая щель, глядела закатились кверху, нагоняя ядовитого жжения где-то в области лба. Далее, по итогам пятисекундной борьбы с болью, вежды отказались от сопротивления, распахиваясь в один миг. От такого оборота даже голову чуть назад отбросило. Окрест всё было мутным, с россыпью чёрных ослепляющих солнц то тут, то там, ежесекундно эффектно лопающихся цветами побежалости. Бим протер глаза, усугубив тем самым своё незавидное положение — звёздные светила обратились в перемежающиеся мандалы. Перетерпев наплыв мигрени, он вынырнул из тьмы, обнаружив положительную тенденцию — что-то начинало проясняться. Небесная высь нежданно-негаданно объявилась: облачное колючее руно, толстенным слоёным пластом протянувшееся над просторами Окраины. Оно дрожало, плавилось, пенилось, как раскалённый воздух вокруг «Жарки». На этом фоне зарождались яркие стрелы холодного цветового спектра, подобно тому, как если бы в атмосферу Земли погрузились десятки тысяч комет, оставляя за собой роковые шлейфы. В тучах выражались прожилки нефритовых плетений, окаймлённые оливковым. Из самих продуктов конденсации водяного пара, закручиваясь подобно смерчам, вытягивались ботелые когти мышиного цвета, стремящиеся к грунту, от которого всюду поднималась чёрная крупная взвесь, подхватываемая и разносимая гулящим, набирающим силу и свирепость ураганным ветром. В его жестоких налётах не осталось ни капли тепла, отчего измокшее телом в одночасье дубело. Дождь в ту же пору не прекращался, хоть и ослаб. Впрочем, это нивелировалось гнавшими его бичами воздушных потоков и понижением температуры воды до отметок, приближающихся к нулевым. Рация, накрепко закреплённая в специальном кармане разгрузки, по волшебству ожила, плюясь высокими протяжными писками. Затихла, опосля уютно зашуршала трелью помех, слышимых как треск полена, прогорающего в большом кострище. Наконец, на общей частоте, за стеной белых шумов заскворчал едва различимый голос. Надтреснутый, сиплый, замученный донельзя, он методично повествовал, чётко выговаривая каждую букву: - Господа сталкеры и прочие причастные. - старческий флегматичный тенор, в котором угадывался профессор Агапов, взял продолжительную паузу на заунывное буханье горла, - Как вы могли заметить, к нам изволил заглянуть внеплановый Выброс. Основываясь на результатах наших приборов, осмелюсь заявить, что время до наступления его активной фазы — девятнадцать минут и сорок семь секунд, погрешность вычислений - три минуты. Интенсивность составит четыре балла по шкале Бергмана. Строго рекоменду-у-у-у… - на этом динамик дал петуха и заглох со свистом, который обычно сопровождал выключение старого советского телевизора. Радиостанция сдохла, как и вся прочая электроника. Предсказуемое и крайне прескверное происшествие, из-за коего дело проводника усложнялось в разы. «- Тебе хорошо, крыса бункерная,» - укоризненно подумал бродяга, «- Сидишь там и не чешешься даже, геморрой наращиваешь. Ничё-ничё, всех коснётся». - Рекомендуется не развоплотиться. - на плотное, крепкое и без того перекошенное плечо мужчины легла увесистая лапища. Неясно было, то ли она неловко пытается удержать сталкера, то ли опереться о него. Прокуренный, глубокий, грубый, как наждак, баритон даже в отдельности от «картинки» наилучшим образом презентовал их лидера - Глинку. Бим поймал себя на осознании того, что сдавленный звук идёт в уши как бы из утробы, из желудка. Его собственного желудка. Рождается там маслянистой субстанцией и по горлу докатывается до ушей, облизывая те жиром. Глинка, не дождавшись предполагаемого ответа, продолжил. - Дела у нас швах, а? Мы ровно лягушке в крынке с молоком, не находишь? - Я бы сказал, что наши крынки с говном. - дрожащими от холода губами пробубнил ведущий. - Брось своё декадентство. Мы ведь ещё можем побарахтаться, хах? Выведешь нас к «Угодьям», успеем? - собеседник казался невозмутимым, несмотря на бушующий вокруг локальный армагеддон. Не было сомнений, что ещё давеча обозначенный армагеддон бушевал внутри каждого из них. Сейчас он никуда не делся, просто ослаб ненадолго, выдав заветную передышку. - Маловероятно. - всё ещё содрогаясь, но безэмоционально постановил Бим. - - Идти долго, с ближайшей отсюда тропы попадём в самую гущину аномалий, через которые нужно протискиваться впритык, аппаратура уже сдохла, что значительно замедлит ход. К тому же, вспомни: у них там лишь узенькие землянки, дай Бог на свою рать места хватит, наш квартет там точно не ждут. - он говорил быстро, экономя время, тем не менее силясь сохранить чёткость артикуляции. - Твою мать… Вот так пертурбация! И чё делать? - формальный командир такого ответа может и ожидал, хотя видно всё же всей своей широкой душой надеялся на иной, куда более позитивный исход. - Рядом же только… Не! Не-не-не! - Да. Именно, что да, Жека. Четыре балла это тебе не хухры-мухры, такое в биваке не перетерпишь. Крепкие стены нужны, подвал, понимаешь? - Хуёвая идея. - безапелляционно установил Женя. - Хуёвая. - спорить не было резона, факты, как говорится, на лицо. - Но выхода нет? - тоненькая корочка веры, покрывшая глас Глинки треснула и осыпалась пылью ещё до того, как был получен неутешительный вердикт. - Нет. По крайней мере я его не вижу. Да и… - Бим замялся, как бы не решаясь разгласить давний детский секрет, - Там, это, лёжка есть проверенная. - Да? Откуда знаешь? - любой бы удивился наличию схрона в столь диком месте, лидер исключением не стал. - В наследство досталась. - с неприязнью бросил отвечающий, ковыряя мыском берца землю. - Значит, в «Гляделкино», Боря? - по спине «вожатого» ободряюще хлопнула лапа, заставляя того шагнуть к самому склону пригорка. Оба вольных сталкера, благодаря опыту и стойкости характеров, выдержали этот суровый разговор в бесстрастном, чопорном тоне, несмотря на то, что их перед тем знатно накрыло излучением, а по жилам сейчас бежала не только кровь, но и загнутые во все стороны гвозди, острые осколки, каменное крошево, терзающее тело и дух. Такое судьбоносное решение нужно было принимать с холодной головой. - В «Гляделкино». - сухо прошептал мужчина, полностью взваливая груз ответственности на себя. - Закусив удила. Догнавшие их минуту спустя Кефир и Таец, безусловно, сперва не поверили своим "слуховым аппаратам", сделали круглые глаза и вытянули рожи, обаче приняли неизбежность довольно легко, подкинули в огнище нервозности пару колкостей и бравад, в итоге перестроившись в прежнюю колонну, протяженностью где-то в двадцать метров. Борис, как только квартет сошёл в низину, взял крутой крен на юго-восток, дугой огибая обильную груду непроходимых смертельных ловушек. Из-за наличия некоторых подлых аномалий, особо опасных во время ливня, приходилось шествовать вперёд только после броска болта или какой-нибудь ещё железяки. Вскоре проводник забеспокоился, что его запасов ржавого лома не хватит до главного испытания, поджидающего в конце пути, и начал бросать «приманки» реже, подвергая себя нешуточному риску. С каждой минутой их шествия мир тускнел, выцветал, жёсткость черного и белого вокруг повышалась, контуры флоры и ландшафта смотрелись пухлыми нефтяными рамками, а людей штормило и трясло за шкирки. После такого сердце только и стремилось, что захолонуть от волнения, от раза к разу всё чаще. В этом безусловно фантасмагорическом самочувствии банально топать-то было непосильным трудом, не то что прокладывать фарватер. Спасало то, что местность на их пути простиралась равнинная, почти без перепадов, с низкой, едва цепляющей мыски, вечно зелёной травой-муравой. Да и благо сталкеру, построившему свою карьеру на услугах эдакого лоцмана, граничащее со смертью дефилирование было роднее собственного имени. Он всё ещё оставался жив, а значит, со своими обязанностями справлялся на пятёрку. Тело дребезжало от макушки до пяток, скованное морозной влагой, адреналин кипел белым ключом в каждой частичке растревоженной дермы, биение сердца отзывалось в ушах, а Бим, абстрагировавшись от всех препон, исправно шёл и вёл за собой своих людей. - Время?! - на пределе связок гаркнул проводник, как только его взор выловил очередной приснопамятный ориентир. Надлежало точно знать сумму мгновений, выигранных за счёт пренебрежения опасностью в прошлом. Именно мгновения определяли экстремальность последующих эквилибристических пируэтов. - Одиннадцать минут! Прорвёмся! - Глинка, следящий за таймером, откликнулся ещё громче, перекрикивая раскаты в высоте. «- Твою мать!» - в сердцах разгневался на себя Боря, как он ни старался, ни пыхтел, ни гнал себя, а фору выбить не вышло, они даже где-то — хоть убей, а не ясно где - промедлили. Выдохнув полной грудью, мужчина унял утробные недовольства, решив бранить себя только после Выброса. Конечно же, при условии, что ему суждено будет пережить оный. Сейчас же вопросам выживания как раз стоило отдать всего себя. Ориентиром послужили два трёхметровых бугра, с седловиной между ними. Гайка, пролетая в импровизированные ворота, опустилась на землю именно так, как и было положено шестигранной оцинкованной гайке диаметром тринадцать миллиметров, из чего выходило, что старый путь свободен. Как бы то ни было, неприятности только набирали пиковую амплитуду. Промелькнув меж бугров, сталкер завернул налево, скакнул зигзагом, развернулся на девяносто градусов, ещё пара зигзагов и бреши в слоях воды, свидетельствующие о уместившихся на их месте «Воронках», оставались позади, как и сто восемьдесят секунд, растранжиренные на непозволительную нынче аккуратность. Орать что-то своим товарищам было настолько же физически сложно, насколько и бесполезно. Каждый из них взрослый мальчик, в Зоне не первый месяц, тривиальную схему «след в след» уже отточил. Да и если быть до конца откровенным с собой, не до тревоги о косолапости ближних сейчас, когда им же стёжку и организуешь. Если что — каждый сам дурак, ведущий в том числе. Разве что Женю будет жалко, у него же с собой общее главное богатство. Карачун ему придёт — считай, зря носились. За «Воронками» раскинулись пару десятков аршинов чистого пространства, после чего кручёный болт нарвался на «Кости», растормошил пространство, вектор его пикирования резко вывернулся и он косо вкопался в земляной мякиш. «Кости» так-то были довольно-таки просты в выявлении. Кто не зацепится глазом за то и дело возникающие и лопающиеся концентрические круги от капель на глади воды, только растянутые по вертикали, то есть парящие в воздухе? Только кретин. Кретин, в свою очередь, имеет свойство быстро покидать его бренное кретинское тело, устремляясь в касту бесплотных кретинов-великомучеников, а это значит, что тех, кто обнаруживает названные круги станет только больше. Трансцендентное явление это чаще всего образовывало собой квадрат, куб или ломанную линию парой метров длиной и высотой. Днём вляпаться было почти нереально, ночью тоже, если топаешь с мощным фонарём или на худой случай с ПНВ второго поколения и если голова с рабочими окулярами на плечах. А вот вынуди тебя что-то в галоп уйти — шансы на «резкую остановку» брались стремительно возрастать с каждым метром пролегающего маршрута. Впрочем, такая метода почти с каждой аномалией работает, этим сложно удивить. Вероломство описываемой лежало в её мимикрии. Стоило хлынуть дождю, как гладь под него адаптировалась и волны смешивались, реагируя на соприкосновение с инородными каплями. Заметить подвох, конечно, всё ещё можно было, да вот только напрягаться приходилось ещё сильнее. А тут уже в игру вступали и такие переменные факторы, как злосчастное время суток, скорость ветра, плотность ливня, ну и накатывающий нещадный всплеск разного рода энергий, например. В сумме не важно, что бы вынудило живое существо оказаться в диапазоне «Костей», важно разве то, что горемычное существо - труп. Уже. Так вот прямо, да, с места в карьер. Ни одного известного случая выживания при попадании за линию кругов одиночки не знали, наука тоже. Хватка гравитации была мертвецкая, причём буквально. Где-то на дистанции в пару футов от видимых рубежей, жертву супротив её воли с реактивного толчка выпихивали за стену воздушных разводов и при самом стыке плоти с этой стеной, с самой гравитацией, с неё за наносекунду слетало всё, кроме составных частей скелета. Кожа, кровь, ошмётки мяса, сухожилия, органы — весь фуршет летел в разные стороны, орошая землю. Казалось, в грудную клетку мученика запихнули тротиловую бомбу, которая по каким-то, известным лишь ей одной причинам, брезговала крушить кости, складывая их внизу хаотичной зыбкой горочкой. Для людской реакции момент детонации был чересчур молниеносным, посему свидетели, как правило, глазели разве что на удручающий итог и свои изгвазданные одежды. «Кости» доселе рождали только один вид артефактов - «Каменный Цветок», из-за чего особого внимания со стороны Вольных Сталкеров эта аномалия не получала - игра не стоила свеч. А вот разномастные мародёры, наоборот, взяли «Кости» на вооружение и организовывали в них показательные казни. Смотрелось всё ярко, броско, драматично, спору нет, у юнцов аж глаза на гузно лезли от таких фокусов. Вот только кончина была слишком скоропостижной, гуманной даже, обречённый, по сути, получал желанное избавление. Таец давно выражал мнение, что классические «Карусели», «Трамплины» и «Мясорубки» всё ещё занимают пальму первенства в соотношении «мучения-качество», да только в массах, судя по всему, гулял запрос на что-то новенькое и жутко патетичное. Через рассадник смерти, являющийся, по сути, полем, пробираться было до удушения тяжко. Вроде и пройти нужно всего-ничего, каких-то двадцать шагов, а вставшая поперёк стена не пускает, предлагая идти только вдоль, до начала соседних рассадников. Бим дважды забредал в сардонические тупики, дважды кое-как возвращался на исходную. Истратив весь корродированный хлам, расчехлил свой ПЯ «Грач», отстреливая «Парабеллум» ввысь и тут же подбирая гильзы, мигом посылая те в оборот. Пуская по ветру боезапас, он в глубине души чертыхался и бранил себя. На третий же заход, услышав о четырёх минутах до вступления в радиус погрешности, послал всё к Дьяволу и таки решился: скинул с плеч худую торбу, подхватывая ту десницей, ухватил «ИЖ-81» за цевьё другой рукой и, не обращая внимания на гиблое хладное дыхание соратников за спиной, боком направился прямиком по той линии, где раньше беспрепятственно пронеслась гильза, обрисовывая радиальный коридор. Сомнения брали только из-за того, что гильзы, брошенные по бокам, дали знать о имеющихся образованиях с каждой из сторон, ужимающих лазейку до предела. Провожатый хотел найти более безопасный маршрут, но погорел на этом. Теперь один путь - пан или пропал. Медленно ступая, то и дело находясь в позе «Христа-Искупителя», он вкушал все прелести нахождения меж двух идентичных способов покончить с собой. Корпус его кокетливо пошатывало, поманивало, толкало взад-вперёд, намереваясь раскачать тот, дабы хрупкая плоть перешла неявные границы и отдала себя в распоряжение доминантным силам. По Борису с каждой из сторон словно ползали торопливые, щекочущие пальцы, измазанные в чём-то липком и тягучем, тянущимся за ними всюду. Они крючками поддевали нервы, норовя вызвать судорогу или рефлекторный рывок, как у колена под молоточком невролога. Может, это был его разогретый пот, выступивший на продрогшей коже, а может и вовсе галлюцинации от перенапряжения. Зловещие галлюцинации, стоит отметить. Воздух спёрло, лишь филигранные нити его заплывали в эту расщелину откуда-то с высоты. Впрочем, их явно не хватало до полноценного дыхания всей диафрагмой. Мужчина молился об одном: только бы не тряхнуло внезапно, тогда от точно труп. Кумпол, наведённый на конец туннеля, жадно пожирал взором каждый пройденный метр. Под конец своего истинно канатоходного шествия, экстремал позволил себе небольшой финальный рывок, расслабляющий рамена и чуть не поплатился за это. Его руку легко одёрнуло. Так, ровно ту желала ухватить приставучая подвыпившая подружка. Движение было непринуждённым, даже ласковым и просящим о ласке в ответ, вопреки этому одиночка обомлел и встал, словно вкопанный в землю по самую шею. Фортуна улыбнулась, рубеж был далековато, обаче ещё пару сантиметров и всё — амба. Пятясь назад, Бим махнул своим напружиненной рукой и загорланил истошным голосом: - Осторожно идите! Держитесь ровно! Лаз есть! - Добро-о-о-о! - откликался кто-то с той стороны, за шумами дождя и звенящей вибрацией «Костей» разобрать уже было нереально. Ведущий покамест засеменил по чистой от порождений Зоны земле к виднеющимся вдали домикам. Ждать своих смысла не имело, теперь их жизни зависели от них самих. В «Гляделкино» было восемь домов. Один из красного кирпича, трёхэтажный, с треугольной покатой крышей, поросший пышным плющом, он выглядел в целом сносно, так, якобы владельцы не живут в нём добрый пяток лет и тщетно пытаются продать тот по явно завышенной цене. Минус был один — западная стена частично обрушилась из-за возникновения рядом с ней хулиганской «Воронки», бесцеремонно пожравшей кирпичи. Второе здание тоже сохранилось весьма недурно, его древность выдавали только замытые дождями, местами потрескавшиеся стены. Само оно было собрано из бетонных плит, представляя собой коробку с куцей шапочкой из шифера. На его первом этаже раньше, кажется, располагалось сельпо, а теперь там квартировали «Жарки» от мала до велика. Третья дача была собрана из отборного бруса и залакирована на совесть, так, что даже не по первому впечатлению не выявлялись заколы или гниль. Она имела один полноценный этаж и мансарду, переходящую в угловатую кровлю, также на задний дворик выходила терраса, махонькая, тем не менее вполне комфортабельная. Каждый из троицы примостился на противоположном конце посёлка и был окружён высоким деревянным забором или металлическим штакетником, до них группа добраться бы скорее всего не успела — сызнова аномалии, сгрудившиеся посредине посёлка — благо, им в «роскошную» часть «Гляделкино» и не нужно было. Оставшиеся пять хаток были все как на подбор: из бревенчатого сруба, одноэтажные, с палисадничком-огородом и декоративной поредевшей полуметровой изгородью из горбыля. Приземистые, крошечные, ветхие, старобытные, однако, некогда явно в должной степени красивые. На них время уже разгулялось по полной: кособокие каркасы, запрокидывающие некоторые лачуги так сильно, что те вот-вот должны были упасть или развалиться, остовы, ухабисто оползшие, вгнездившиеся в землю на десятки сантиметров, попустительствующие искривлениям, выбитые окна, в которые задувал злобный ветрище, плывущие в одну из сторон тесовые кровли, с которых капает не первый год — всё в наличии. Трухлявость и прель повсюду: на наличниках, фрагментарно отпавших, на подзоре, торцевых досках, декоративных вставках, фронтоне, фризе. Брус был весь потемневший, с морозными трещинами, зарубинами усушки, сучками, где-то сдавлен, скручен, натянут, изогнут. На стенах приснастились мицелии грибков и струпья лишая, с каждым годом увеличивая площадь, занимаемую своими семействами. Постройки стояли кругом, образуя своего рода дружную улицу, от них тянулась извилистая, отчего-то никак не зарастающая колея к трём куда более статусным зданиям, и двум развалившимся до основания амбарам по бокам от стези. В общем, в такого рода хибары в здравом уме никто не полезет — непрактично и всё тут. Этим Боря когда-то и руководствовался. Впрочем, не из-за неудовлетворительной кондиции объектов проживания местные недолюбливали «Гляделкино», причины были куда более заковыристыми, суровыми и жуткими. Исходного наименования этой деревеньки никто знать не знал, как и не было у людей уверенности, что все эти дома были из одного населённого пункта. Всё же это Окраина, тут вещи и похлеще бывают: тот же «Карбюратор» - лучший тому пример. Как только первопроходцы поселение обнаружили, стали думать, как то обозвать, в голову ничего толкового ни одному из умельцев по стигматизации не пришло, все сошлись на Деревне, именно что с большой буквы. Она одна такая была в округе, ничем не примечательная. Делать тут было особого нечего в ту пору, разве на ночлег встать. Далее уж пришёл Выброс суровый, опосля оного разверзлись ворохи гравитационных капканов, с ними и кладезь артефактов злачных мастей. Народ хлынул бурным потоком в Деревню, обирал её как липку в первый же день после «восполнения запасов», то и дело грызся за самые сочные шматы прибыли. Такие устои закрепились надолго, на пару месяцев, дальше уж весь жир отсюда подвымыло, улов тут сделался чуть лучше обычного, напор старателей спал: кто к «Борозде» подался, кто к «Миазмам», у кого язык без костей — к «Фонтанам» пропуск выбил. Искатели всё же забредали сюда и постепенно, раз за разом начинали жаловаться. С жалобами под руку шествовали слухи, мешая карты, не давая сегрегировать правду от кривды. Первый рассказчик по сути дела изложит, второй сгустит краски, кадило раздует, третий уже вовсю брехать начнёт, спустит фантазию с поводка, а четвёртый… Четвёртый, наслушавшись всего букета страшилок, из парадоксального любопытства заглянет в Деревню по грибы-ягоды и зайдётся натуральной паранойей, не со зла выдумает и углядит в каждом шорохе, каждой тени то, во что сам же уверует беспрекословно. Так и случилась в среде Вольных дилемма: ходить или не ходить. Кто ходил, кто нет, а кто по пути заглядывал, опираясь на внутренний голос и настроение. Пропорции посетителей всегда менялись, в основном в зависимости от урожайности. Да вот чем дальше, тем хуже становилось положение. Люди в открытую стали пропадать, погибать при странных и необъяснимых обстоятельствах. Вроде вещь от одного до другого периметра ЧЗО распространённая, не удивишь таким прожжённых Одиночек. При всём при том аура у Деревеньки уже дурной считалась, а тут ещё и такое. Вследствие бесследного исчезновения пары прославленных на всю Окраину квадов, интерес социума затух окончательно и бесповоротно. Так, по межам пробежаться, что на виду лежит захоботать — это можно, вглубь — ни-ни. Единицы изредка в чрево захаживали и далеко не всем воротиться удавалось, а порой и возвращение не несло облегчения, что уж говорить о доброй славе и солидных дивидендах. Как же на свет явилось шутливое наречение «Гляделкино»? Ветераны на этот вопрос реагировали так: «Ты загляни как-нибудь туда, сам всё уразумеешь, без лишних слов». Ответ же был бесхитростным и крылся в самом названии. Бим, проворно пробираясь мимо мшистой стены, ощутил отклик явственно до жути. За ним наблюдали. Нет, это был не пресловутый взгляд в спину - тот после года в Чернобыле сойдёт за старого приятеля - наблюдение было иного толка. Нельзя было точно сказать, с какого момента ему нашлось место внутри сенсоров организма, однако теперь он крепко засел в психике и начинал ту потихоньку третировать. Пара невидимых зорких завораживающих очей была повсюду и нигде: то высоко в облаках, то в щелях меж брёвнами, в кочках и лысых ветвях загубленных деревьев, за битыми окнами, то в осыпавшихся на землю осколках, отражаясь от тех дальше, на угол кровли, оттуда уже спрыгивая в комочки дёрна. К одной паре бойко подключались другие, скачущие вокруг, везде, мигом образующиеся в каждой точке пространства, нет, самого эфира. За несколько секунд из взглядов сформировалась, лавина, бесконечный поток, мириадами они выплясывали вокруг мужчины в форме единовременно расширяющейся в переферии и сжимающейся к центру сферы, метящей выдавить из себя сердцевину — фигурку жалкого человечка. Всюду воцарился мёртвый бумажный шелест, накладывающийся даже поверх тяжких дум. Каждый взор крепко-накрепко вперился конкретно в него, каждый был индивидуален, каждый разглядывал его без сухости, а с экспрессивным состоянием, пёстрой эмоцией, всегда негативной. Скорбь, грусть, стыд, ярость, отчаяние, паника, ненависть, жалость, зависть, досада, уныние, навет, злорадство, ревность, раскаяние, горечь, робость — всё смешалось. Сверху, как сахарная пудра, уложились те чувства, которых человеческий разум не мог ни уяснить, ни описать, только преисполниться пред ними раболепным трепетом. Обладателей глаз видно не было, зато все они видели свою добычу и заживо сверлили, обугливали, разъедали ту немым созерцанием. Внимание было умопомрачительным множеством, хилое, затасканное годами и алкоголем серое вещество не могло воспринимать эти нечеловеческие нагрузки, темп поступления информации был такой, что всё в самом деле принималось таять, течь и капать. Вообще всё. Бытовали побасенки о тех, кто испытав на себе феномен посёлка, шагу не мог ступить от восторга, остервенения, упоения, то есть от аффекта, другие вспак бросались бежать куда глаза глядят — на смерть, значит. В такие россказни без труда можно было уверовать, попробуй ты «Гляделкино» на зубок. Сталкер, едва не запутавшись в своих же конечностях, как смог опёрся на стену и изо всех оставшихся сил зажмурился. Ничего не исчезло, не ослабло, но отключение одного из органов чувств помогло ему сконцентрироваться на других. Он был здесь не первый раз, его люди тоже. Какое-то время такую назойливую вакханалию можно было терпеть. На нёбе выросла склизкая и подвижная бурливая плёнка с привкусом тошноты. Кислотный секрет заполонял щёки, через силу пришлось сглотнуть, отчего громоздкий кадык шатуном скользнул вниз и поспешно вернулся наверх, ударясь о челюсть. - Сейчас примелькается, сейчас, ну же, давай-давай. - шептал Бим, ногтями жадно скребя бриофит. Защитная реакция вступила в свои полномочия. Это было противоестественно, нелепо, абсолютно непостижимо. Мозг словно начинал тупеть сам по себе, искусно перекрывая все переборки, отвечающие за восприятие лишней информации, запирая всю глубину познания на замок, оставляя оператору только право отдавать команды и руководствоваться поверхностной памятью и логикой. Прочее сводилось к минимуму. Надолго такого протектората, очевидно, не хватит, впрочем, им хвалёного долго и не нужно. Проводник выкарабкался из тьмы, насилу пропустил все взгляды сквозь себя, замечая братьев по оружию в целостности и сохранности, пробирающихся по его следам. Поманив их размашистым движением, он засеменил вперёд и вскоре завернул за угол избы, глянул на соседнюю — с мезонином, та самая. Меж двух хибар расселся дородный «Трамплин», не дающий ходу. - Хуй тебе! - в сердцах ругнулся на него мужчина, подходя к рассохшимся ставням с отвалившейся притолокой, на ходу поудобнее перехватывая дробовик. Точечный, вымещающий накопленный негатив, удар приклада по ставням выбил из них предсмертный треск и измождённое дерево осыпалось внутрь вместе с обломками стёклышек. Тем же методом разметав торчащие зазубренные концы того, что осталось от рамы, Борис полез внутрь, перекидывая сначала одну ногу, потом другую. За ним эстафету перенимал поспевающий Кефир, который, по-хорошему, должен был быть в арьергарде. Они очутились в крохотной, два на два метра, комнатушке с раскуроченным диваном и шпалерами шкафов и комодов. Ведущий без лишних слов пошёл к вытянутому коридору, а в том свернул налево, в большую залу, заваленную дюжиной перевёрнутых стульев, одним столом и листами плотной фанеры под ними. Бим протиснулся к столу, схватил тот за маячащие ножки и впритрудь сдвинул тот в сторону на метр, недовольно воззрился на всё ещё разглядывающего инсталляцию Кефира, мол, «Какого хера встал? Помогай давай». Тот встрепенулся, подобрался к товарищу и они вместе взялись за метровые листы, отбрасывая те в стороны и чихая от поднимаемых клубов пыли. Когда подоспели Глинка и Таец, завал был устранён, Боря одёргивал с пола коврик, как скатерть с накрытого стола, являя отряду высеченное под люк углубление. На самом люке висел амбарный замок. Увидевший его Кефир завопил: - Ебаться-сраться! Белый, ты куда нас завёл?! - Стянись! - огрызнулся лоцман, что было мочи. На указательном персте он раскручивал несуразный ключик. Мироздание содрогнулось нахрапом, на этот раз уже взаправду. Земля вскочила на дыбы, ураган засвистел, затрепал клоки подзола. Мужчины попадали, как пластмассовые солдатики с неровной подставкой, кубарем прокатываясь по полу до тормозящего столкновения со стеной, ножками стула или ящиками. Комната задрожала, воздух стал зернистым, лёгкие точно закипали от каждого жадного вздоха. Через рушащиеся окна заливали знойные, слепящие, нестерпимые языки кармина, выпроваживая вон другие оттенки, веля остаться лишь мрачным теням. Зенки слепли, конечности лихорадило, слух угасал в шипении, существующем по всему диапазону доступных частот. Борис, до отрезвляющей боли сжав в ладони ключ, полз на карачках к замку. Они уже вошли в интервал погрешности. Ключ на седьмой раз усаживается в уготованное ему гнездо и милостиво проворачивается с первой попытки, как в смазанном намедни замке. Дальше беспорядок, смятение, тревога и всё же спасение. Бим спускается на крепкую лестницу последним, задерживаясь у прикрытого люка, чтобы нацепить и защёлкнуть замок с другой стороны. Состояние на пределе, поворот, одобрительный щелчок и после него, как по команде, какие бы то ни было силы капитулируются долой, безвольный скелетик отправляется в привольный полёт, в котором его настигает решающий, доканчивающий двадцатиминутную подготовку тумак. Костяк мужчины парит ещё минуту, две, три и даже больше. Лязгающая мука взбухает, растёт, стремится к нему, а он рвётся к ней, готовый впитать её полностью, испить горькую чашу досуха. Как только лязг берёт высшую ноту, как только нос страстотерпца начинает струиться вязкими рядами багрянца, вершится низвержение в горе. Жёсткий неровный пол навылет протыкает его каждый соринкой, каждым камешком, каждой пылинкой. Так предстоит пролежать всего лишь миг. Последующим этапом станет заточение в резиновый кубик, спущенный по длиннющему утёсистому откосу. Прилипшее к одной из сторон тело колышется, руки и ноги бьются в эпилептическом припадке, углекислый газ и кислород загустели так, что те, кажется, можно разрезать ножом. Соматосенсорная система и модальности были отсечены от духа, их, должно быть, никогда и не было. Подвал ходит ходуном, переливается как раскалённое железо, обретая фантастические неустойчивые формы. Дальше взор ловит лишь алые блики, ничего больше. Теперь остался разве что слепок Бориса Петровича Рыбина, прошедший сквозь газовый диск, заточённый в горизонт событий, бесконечно рвущийся к сингулярности, осуждённый провести эту самую бесконечность в пути, а значит и в страдании. Здесь можно обрести покой, обрести себя. Неизвестные, крепкие, уверенные в себе клешни заставляют забыть о слепках, физике и бессрочностях, они берут земную оболочку за грудки, с апломбом разрывают стены межпространственных казематов, и настырно тащат куда-то, затыкая плотью какую-то колючую дыру, врезая в прогалину разума что-то хладное и твёрдое. Звуки жужжат, пищат, орут, скавчат, бормочут, дидактически толкуют, требуют, хотят от старателя действий, следования установкам, исполнения предписаний. Как можно чего-то от него хотеть? Что может он? Что есть он и что есть желание? Наконец, сметая душераздирающие иллюзии, на Бима снизошло что-то мирское, ясное во всех отношениях: его жутко мутило, кисель из рвоты добрался до горла, булькая там, неотступно зарясь на выход наружу. И мужчина с облегчением дал своим харчам ходу, а с этим всплеском из него выхлестнулся и рассудок. Пустота заняла главенствующую роль. ***