хороший мальчик

***

— Барти, будь хорошим мальчиком, открой рот. Барти подчиняется и со смесью восторга и благоговения чувствует, как два пальца скользят внутрь, по-хозяйски проходясь по языку и небу, а вторая рука — Мордред! — зарывается в светлые вихры и ласково треплет их. Он сейчас как собака — лижет, улыбается и готов скулить — и умолять — лишь бы это всё не заканчивалось. — Ты красивый. Он очень хочет спросить: «правда?», но рот всё ещё занят, и ниточка слюны тянется по подбородку и скоро должна капнуть прямо на грудь, и мягкие ворсинки ковра слегка щекочут ноги, и поэтому он только подаётся немного вперёд, утыкаясь подбородком в темные брюки. — Тебе всё мало? Хочешь ещё? — со смешком тянет голос сверху, и Барти стыдно, но он правда хочет, поэтому утвердительно стонет, не решаясь поднять глаза. А можно? А будет? Длинные пальцы вдруг покидают его, нет-нет-нет, не надо заканчивать, не уходи, пожалуйста, и Барти захлёбывается и спотыкается о слова, и поднимает было голову, но на затылок тут же опускается тяжёлая рука, и он замирает, как оглушенный Петрификусом. — Не смотри. Закрой глаза, — голос жёсткий и требовательный, и Барти немного страшно, что он может всё испортить, и он зажмуривается так, что перед глазами плывут разноцветные круги. — Вот так, да, молодец. Он чувствует нежное прикосновение к скуле, и это правильно и хорошо, и пусть он ничего и не видит, но знает, как это выглядит: полностью одетый, вальяжный, гордый человек, сидящий на стуле и он сам, стоящий перед ним на коленях — растрёпанный, голый, отчаянно нуждающийся в ласке и внимании. Ах, в омуте памяти он будет просматривать этот день снова и снова. — Разведи ноги. Это приказ, и он ему следует. Так стоять уже сложнее, а вскоре становится сложно и дышать, когда нога в мягком носке слегка давит на промежность, и ему остаётся только благодарить Мерлина за то, что привычных лакированных ботинок сейчас нет. — Нравится, Барти? Я знаю, что нравится. По-другому и быть не может, ты ведь всегда был таким милым. Таким послушным для своего папочки. Его потряхивает, и он не смеет пошевелиться, хотя соблазн велик, и он не знает, можно ли ему говорить и что сказать, и как сделать так, чтобы… — Хочешь стать моим, Барти? — Да! Спасибо спасибо спасибо это то что нужно и он так любит легилименцию, хотя и так боялся её раньше. Он неловко пошатывается, пытаясь вслепую на что-то облокотиться, но ему помогают подняться и сесть сверху на жёсткие колени. Слышится звук открытия молнии, и холодные ладони ложатся на ягодицы и раздвигают их, и заклинание беспалочковое и невербальное, но Барти всё же узнает его, и наконец-то обретает смысл дурной опыт в Хогвартсе, ведь он знает, что делать. Головка входит легко, и он старается не зажиматься и не забывать дышать. Это так сложно, но он старается. — Умница, — шею обжигает шепот, а потом горячий язык проводит по ней мокрую дорожку, и это достойная награда. Становится немного больно, но Барти облизывает губу и опускается ещё ниже, до упора, чувствуя себя растянутым до краев, нужным. Он позволяет себе маленькую передышку и приподнимается, опираясь на спинку стула, и лёгкие прикосновения покрывают его спину, и он чувствует чужой пульс так же явственно, как и свой собственный. — Ты просто идеальный. Знаешь об этом? Ты идеальный и мой. Вместе с последним словом следует и первый толчок — медленный, короткий, на пробу. Мерлин, ещё, пожалуйста! Его молчаливые молитвы слышат, и размеренные движения заполняют весь мир, и сырая магия струится по венам, и, кажется, ещё немного — и воздух начнет трещать. Барти тянется к своему члену, и целых три секунды наслаждается резкими рывками, но сверху разносится твердое нельзя, и он очень-очень не хочет слушаться, но всё же заводит руки за спину, зажимая собственное запястье, чтобы случайно не сорваться. — Барти, разве ты не знал, что нужно спрашивать, прежде чем распускать руки? Даже в такой момент голос был спокоен, будто они обедали, а он, недоев суп, полез за сладким. — Ну, так и быть, я тебя прощаю. Я даже позволю тебе кончить, если хорошо попросишь. Просить вдруг не хочется, хотя в этом нет ничего от унижения, а подчинение давно вошло в привычку. Он не знает, что с ним творится, но слышит тихий смешок, а, значит, в этом нет большой проблемы. Он всё ещё ничего не видит, ноги, слегка подрагивая, еле-еле касаются пушистого ковра, короткие ногти вцепились в нежную кожу внутренней стороны запястья, и там наверняка останутся следы. Барти беспомощен. Его хватает на минуту, не больше. Он так больше не может, ему нужно… — Пожалуйста, папочка, — стонет Барти, и в то же мгновение прохладные пальцы ложатся на разгоряченную плоть. Он контраста температур хочется плакать. Ещё совсем немного… — Мой мальчик, — его целомудренно целуют в лоб, и, тихо скуля, Барти кончает.