Сто дней из жизни раба

Первое время в Новом Курограде Курону приходилось совсем туго. Хозяин (после революции товарищ стал именно хозяином) увёз его на своей странной машине в пугающую новизной пустоту, ничего не объяснив. Он не такой, как они, новакуроградцы, но разве он в этом виноват? «Истинный» куроградец (или вернее уже будет сказать старокуроградец) изо всех сил пытался быть хорошим слугой, несмотря на то, что его сильные, чувствительные руки, непривыкшие гладить напряженные спины куроградских вельмож да холки роскошных коней, не могли также драить полы, чистить картошку и выбивать ковры. Он не понимал ни слова, ничего не мог сказать, выглядел безобидно, беря во внимание его невнушительный рост и немускулистое тело, и очень скоро над ним стали потешаться все слуги. Многочисленные подножки не причиняли вреда, но от натертой крапивой рубашки кожа саднила ещё пару дней. А последний раз так и вообще, налили в ведро щёлочь вместо воды. Курон плакал над своей багряной от ожога рукой, не зная как себе помочь, пока кто-то не сообразил позвать господина Куромаку. Своего снисходителя (а именно так можно назвать человека, сохранившего жизнь тому, кто стоял в ряду разрушителей Старокурограда) Курон не видел с того дня, как перестал плеваться кровью после казни. Он пытался разглядеть и запомнить тосканского вельможу, чьи прохладные умелые прикосновения облегчали боль, но высокая температура и изнуренное сознание стёрли все воспоминания. И вот опять он предстал перед этим благословенным человеком, будучи несчастным инвалидом, глядящим на него снизу вверх, как на божество. Почему-то, Курону думалось, что раз Куромаку спас его, значит, он очень добр. А раз добр, то, значит, его улыбка будет лучшим лекарством. Ведь добрые люди всегда такие приятные, такие участливые и милые… Господин Куромаку не был ни участлив, ни мил, ни уж тем более улыбчив. Мрачный и злой, он влетел серым вихрем в кухню и, резко подхватив вскрикнувшего куроградца под руку, что-то громко отчеканил собравшимся слугам. Курон задрожал, заглядывая в красивое выразительное лицо. Каждый звук резал по сердцу не хуже ножа. Выговорившись, вельможа увлёк за собой значительно уступающего ему по росту и комплекции куроградца. От быстрой ходьбы рука начала пульсировать ещё сильнее, Курон всхлипнул, но, получив в ответ убийственный взгляд, обиженно прикусил полную нижнюю губу. Разве может добрый человек быть сгустком такой серы? Вспомнив о том, что он сам творил время назад в Курограде, Курон печально вздохнул. Образ светлого и сиятельного спасителя был растоптан, зато рука спасена. В кабинете уроженца суматошного Курограда окутала чинная тишина. Загробным спокойствием веяло от угольных бархатных штор с выбитым атласным рисунком, от вкрадчиво мягких кресел, притаившихся на своих тускло поблескивающих изогнутых ножках. Курон затравленно осматривался, пока господин колдовал над его обожжённой рукой, низко склонившись над ней. Куроградцу казалось, что он слышит какие-то шепотки, но все было тихо. Тихо до морозной жути. — Расслабь руку. Как тебя зовут? Вельможа даже не потрудился приподнять веки. Курон скорбно молчал, глядя на хозяина сверху вниз и едва ощутимо вздрагивая от невесомых, но холодных прикосновений белых, как мел, пальцев. Он видел господина с неожиданного ракурса и был уверен, что только ему одному представилась такая возможность. Перед кем ещё этот человек преклонил бы колена? Роскошные серые волосы щекотали нижнюю часть лица, вызывая желание пригладить их непослушную колкую витиеватость. Курон испугался своего желания скользнуть в их глубину подрагивающими пальцами, помассировать, успокоить. Заставить кровь прилить к безупречному белоснежному лицу испортив его румянцем. Нет, нельзя! Всего в нескольких сантиметрах — разлёт бровей и веер опущенных ресниц, тонко очерченных, похожих на росчерки тушью по рисовой бумаге. Память сразу воскресила какие-то зонтопийские картины, где в голубоватой акварели неба по воле художника плывут чайки. Минималистичные, но горделиво чёрные с дерзкими уносящимися в никуда крыльями. — Так что? Взмах ресниц — Курон оказался где-то далеко затерянный бескрайней полярный ночью среди ледяных ветров и ужасающих горных провалов. Горло сдавило, из-за чего робкий кивок вышел болезненным, но господин всё понял. Он стыдливо нахмурился, опуская глаза. — Теперь ты будешь жить со мной. Приходить по первому зову. Войдёшь без разрешения, ослушаешься, станешь подглядывать, подслушивать, валять дурака — пристрелю. Ты понял меня? На этот раз в выразительном взгляде серых глаз не было ничего ужасающего. Лишь бесконечная тоска и притворная строгость. Курон безотчётно улыбнулся, нежно всматриваясь в высокомерное лицо и не понимая, что делает что-то невпопад. Прямые плечи напряжены до предела, как и алые губы. Красивые глаза все в красных прожилках, а скулы нехорошо заострились. «Ты так устал, господин!», — говорила улыбка куроградца. — «Ты зол лишь потому, что хочешь отдохнуть, расслабиться, отдаться объятиям сна и ласкам женщины. Почему ты не позволяешь себе этого? Глупый, глупый человек с большим сердцем». — Хорошо, ступай. Шелест серого одеяния, скрещённые на груди руки — уже на пороге раб оглянулся и не смог удержаться от сравнения своего хозяина со смертельно раненым вороном. Кровь, казалось, сочилась по шёлковым складкам рубашки, невидимая в густоте ткани. Больше всего на свете Курону хотелось приложить к ране свои чувствительные ладони, умеющие, он знал точно, исцелять телесные увечья. Быть может удалось бы залечить и душевные? Хорошо, что он лишился языка… Так его излишне сострадательная душа не скажет ничего лишнего вслух.