Сто дней из жизни раба

Боль появилась неожиданно, вгрызаясь в напряжённое сознание с остервенением фурии. Заныла тонкая переносица, заставив глаза, уставшие от долгой работы, зажмуриться. Нервные руки сами собой зарылись в густоту волос, будто силясь загнать беспощадную мигрень подальше или хотя бы остановить её. Когда уже конец этим расчётам? Нужно… что нужно? Так, где-то же было записано… Вот! Нужно договориться с банкиром Кири… Кури… Кору… Курома… О встрече завтра в… — Ах! Чёрт! — кажется, что голова раскололась разом на тысячу осколков. Собственный лихорадочный шёпот прозвучал громче крика. — Я должен найти себе управляющего. Это немыслимо! Курон, до этого тихо стоящий позади увлечённого работой господина, взволнованно сжал спинку его резного кресла. Этот тихий и верный человек, обладающий недюжинной силой и выдержкой, ничего не знал о фелицийском короле Феликсе, вокруг шеи которого господин сейчас и схлёстывал удавку, просиживая без сна над финансовой аналитикой, графиками, и непонятными столбцами цифр. Курон видел только тонкие бледные пальцы, тонущие в волнах серых волос, да затёкшую, уставшую держать слишком деятельную голову, изящную шею. Да, несчастный раб знать не знал ни о какой мести, но точно был уверен в том, что нельзя так изводить себя. До дрожи, до искусанных губ, до обморока… Он бы хотел прямо сейчас коснуться плеча своего господина и со всем убеждением на какое только способен чёткий куроградский диалект сказать: «Мой господин, вам нужно отдохнуть! Ваш лик прекраснее солнца и луны, но нет сил моих видеть его омраченным страданиями. Доверьтесь мне, не стоящему и локона ваших дивных волос: я могу приготовить вам лучшую в мире ванну, я знаю такое сочетание масел, что вы вмиг забудете обо всем на свете! Ради вас я готов…» Да на что он готов? Что он может дать этому сильному и невероятно умному человеку? Свою жизнь? Нет, в ней совсем больше нет проку, особенно после того, как… Подавленный, растерянный Курон опустил голову не дозволяя себе смотреть на такую манящую, будто сделанную из сахарного пергамента, шею. Он насильно заставил себя думать о другом. К примеру, разве у всех правителей такая светлая кожа? Нет же, обычно они куда светлее мини-клонов, но этот вельможа похож на порождение ночного тумана, на сказочное существо, обитающее в горах и озёрах. И движется так же: то плавно, то порывисто, но всегда статно, будто не касаясь ничего и никого вокруг… На какое-то время господин Куромаку забыл, что в кабинете есть кто-то ещё, до того абсолютной стала тишина. Усталость обволакивала собой всё, стоило прикрыть глаза, как сознание бессильно проваливалось в уютную темноту. Куро не мог больше сопротивляться, но и уснуть вот так за столом было нельзя. Он резко встал, едва не сбив с ног ошарашенного куроградца. Курон! — Ты свободен до утра. Приятно видеть на лице слуги не радость от подаренного свободного времени, а грусть и почти обиду. Не хочет оставаться один? Куромаку улыбнулся, заглядывая в большие и искренние глаза своего раба. Всё же, он красив. Пусть своей совсем особенной и дикой красотой, но разве можно назвать уродливыми пухлые губы и серые выразительные глаза? И эта идеальная кожа. Светло-розовая, местами серая из-за вечной пыли, в цвет волос самого Куромаку. Невероятная внешность. — Пойдём, сделаешь мне массаж. Помню, ты хвалился, что неплох в этом тончайшем искусстве. Довольно щурится, будто кот, объевшийся сметаны. Короткие и ловкие пальцы делают пассы в воздухе, изображая скорую расправу над задеревеневшими мышцами. — Забавный же ты, друг мой. Пойдём. Курон не верит своим ушам. Друг? Смех? Это всё для него? И эти прекрасные зубы, и точный наклон головы, и красивый абрис квадратного подбородка?.. Идём… Идём… Идём… И он пошёл. Не слыша ничего вокруг (эта фелицийская и зонтопийская галиматья, всё равно ничего не понять!), не видя многочисленные вазы, о которые спотыкался, чтобы увидеть, как хозяин оборачивается на ходу, снова смеясь и повторяя свой волшебный зов. Курон слепо шёл за длинным серым плащом, шёлковым морем с золотыми лунами-пуговицами. При дворе Куртендо тоже было много тканей, но ни одна не блестела, как волосы его господина: жутко и чарующе. Как улыбка смерти. Как влага совокупления. Как гнёт смертной жизни. Уже в спальне сердце оказалось у самых губ. Курон рухнул на колени, как подкошенный и неистово принялся целовать прохладные руки, чем вызвал только ещё более широкую улыбку. Постепенно делая себе большое одолжение, Куромаку сумел отпустить ситуацию и довериться. Он весь подобный натянутой тетиве лука медленно, но верно поддавался импульсам слабых рук массажиста. Курон даже испугался, когда от слишком резкого толчка господин едва не встретился острым носом с жалобно тренькнувшим зеркалом. Но Куромаку только улыбнулся побледневшему слуге и снова погрузился в полудрёму. Глядя на дрожавшие в пароксизме неги стрелы ресниц, раб вдруг почувствовал свою власть над хозяином и смело сместился ниже, бережно надавливая вдоль длинного позвоночника. Железо мышц нехотя гнулось, поддаваясь почти с различимым скрежетом, но ожидаемого эффекта от массажа пока не было. Господин Куромаку мастерски контролировал каждое нервное окончание в своём организме. Такие волевые люди, надо думать, не поддаются чарам одалисок, дурману наркотиков и даже гипнозу. Курон дал себе зарок попробовать испытать на хозяине парочку манипуляторских приёмов, которым его научил один зонтопийский знахарь. На мужественном лбу Курона уже блестел пот, когда правителя всё же охватила жаркая истома от размеренных ритмичных движений. Едва Куромаку чуть уступил, слабое человеческое тело тут же затребовало прилечь, обнажиться до конца, выкурить ароматную сигару и обнять гибкий стан женщины, чтобы неистово любить до самого утра. Эта перемена в настроении хозяина не прошла для Курона незамеченной, и он ощутил её лёгким покалыванием на кончиках пальцев. Но не успел раб обрадоваться удавшейся хитрости, как Куромаку уже вскинулся, сбрасывая с себя пелену сна. Куроградцу оставалось лишь грустно и нежно попрощаться взглядом с красивым телом, что хозяин молниеносно спрятал под рубашкой, жилетом и сюртуком. — Спасибо, друг мой. Ты и правда так хорош, как мне говорили о тебе. Я чувствую себя превосходно. Думаю, мне удастся выделить время для твоего массажа. Скажем, каждый день перед отходом ко сну… Час? Два? Я тебя не сильно утомлю? Курон лишился дара речи повторно. Он нелепо заморгал боясь заплакать и от растерянности снова припал губами к холёной длиннопалой руке. Благо господин не отталкивал его, явно благодарный за проделанную работу. Для любого правителя такое проявление любви и верности выглядело бы смущающе и постыдно, как акт унижения, но когда сердцу куроградца становилось тесно в груди, только так он мог утихомирить его бешеные удары. Господин Куромаку же лишь позволял выплеснуть на себя весь поток эмоций, держась при этом удивительно спокойно и с присущим только ему чувством собственного достоинства. — Чудесно. Договорились. А сейчас ступай. Мне нужно вернуться к работе. Курон последний раз поклонился и поспешно вышел. На его губах заиграла хитрая улыбка: о таком подарке судьбы он не мог и мечтать!