Сто дней из жизни раба

С рабством Курону свыкаться было не нужно. Какое-то время он жил в качестве личного посла у приближённого куроградских революционеров. И этот приближённый имел куда более скверный нрав, чем господин Куромаку. Курошайну было почти невозможно угодить, успокаивался он лишь после особенных ласк, которые умел дарить лишь один Курон. А умел он потому, что всегда тонко чувствовал чужое тело. И любил мужчин. Неизвестно, было ли это врождённым, или куроградца всё-таки развратила жизнь в покоях Куртендо, который и был главным «дефектом» всего Курограда. Куртендо ценил своего верного помощника за его критичный подход и редкую во влиятельных кругах несговорчивость, которой сам вовсе не отличался. Этот самый Курошайн, занимавший ни много ни мало пост советника, был уже немолод, хоть и не безобразен. Вообще, в Курграде старого времени мало кто был безобразен, ведь именно господин Куромаку смог сделать всех практически идеальными, пусть и похожими во многих чертах. Обычный заскучавший самодур, падкий до чувственных удовольствий, капризный и меланхоличный… Он часто приказывал Курону любить себя губами, пальцами и тем самым, чего разгневанный Куртендо Курона лишил, когда понял, что тот пытается разрушить планы. Знал ли правитель о злодействе, творящемся во дворцах всех его придворных? Сложно сказать… Разгневанный революционер не нашёл ничего лучше, чем избавить старокурогадца от руки и головы, следом за тем самым грешным языком, но господину Куромаку удалось вовремя вмешаться. Курон не без оснований полагал, что истинной причины казни чужеземный аристократ не знает, ведь предательство — слишком тяжкий грех, а Куртендо так приглянулась сумма, за которую покупал тот невольника… Эта тайна стала болезненным клеймом. Курон до зубовного скрежета боялся открыться своему новому хозяину, но и страстно желал этого. Он хорошо понимал, что долго не продержится, наглаживая умасленную широкую спину Куромаку каждый вечер. Непросвещенному человеку могли показаться унизительным все те игрища, в которых Курон участвовал по воле Куроджайзе, но без них жизнь несчастного посла потеряла вкус, цвет и запах. Услада хозяина доводила до экстаза и самого старокуроградца. То, к чему он привык с самого детства, оказалось вдруг под строжайшим запретом, ибо Курон вовсе не видел, чтобы новакуроградцы предавались удовольствиям с тем же упоением, с каким это делали в старом Курограде. Новакуроградцы быстрее ели, меньше спали, не умели обращаться с женским телом, да и со своим толком — тоже… Они без конца придумывали себе новые и новые запреты, на ходу забывая про старые, не успевая насладиться жизнью. Куроградец чувствовал себя потерянным среди этих непонятных обычаев и законов, среди всех этих холодных людей… И самым холодным и обжигающе-ледяным был господин Куромаку… И по роковому стечению обстоятельств господин оказался едва ли не самым привлекательным мужчиной, какого только можно было сыскать во всём Курограде… Аристократы нарезали круги вокруг невозмутимого чужака, змеиными кольцами обвивали его особняк, изящные лаковые туфли, безукоризненный длинный плащ, но никак не могли проникнуть в таинство его магнетизма… Их взгляды стекали с его непроницаемо-серого одеяния и волос, как дождь с камня надгробия… Курон же знал, что всё просто. Он за версту чувствовал исходящую от Куромаку силу и реализованный потенциал: этот человек был рождён повелевать. И он повелевал, тогда как подавляющий процент власти идиотов-клонов так и не удосужился духовно дорасти до своего социального положения. Господина Куромаку хотелось слушать и слушаться, даже когда он молчал, к нему бездумно тянуло тех, кто был слабее, то есть, почти всех вокруг… И он никогда не отталкивал, и всегда находил нужные слова для каждого обратившегося к нему, умудряясь при этом виртуозно держать дистанцию. Ко всему прочему, он был невероятно умён, переменчив и хорош собой, что вызывало у окружающих почти наркотическую зависимость. Курон не стал исключением. Ему одному был открыт доступ к спальне господина в любое время дня и ночи. В какой-то момент куроградец осознал, что бредит своим господином по ночам, тайком рассматривая очертания тела спящего графа под тонким шелковым одеялом, представляя, как тот умопомрачительно красив во время любовной горячки, взмокший, с блестящим от пота мускулистым телом… Эта бледная кожа на антрацитово-черном шёлке, вся мокрая, скользящая, доступная… Но господин ни разу не привёл женщину в свою спальню, а вне её никогда не ночевал. Мог он брать прелестных юных вдовушек прямо в карете, в уборной во время спектакля, в их гостиных после чашки чая? Конечно мог, но зачем? Куда безопаснее назначить свидание, провести ночь в своём холостяцком жилище, а потом отправить её восвояси. Эти и многие другие косвенные признаки указывали на то, что Куромаку по какой-то причине если не хранит целибат, то сильно ограничивает себя в плотских утехах. Курону было невероятно жаль своего прекрасного ледяного властелина: по внешности и некоторым привычкам он сразу распознал его страстную природу, нуждающуюся в многочисленных актах физической близости. Коих он сознательно лишал себя… Почему? Зачем? Может, это как-то связано с религией? Нет, Курон не замечал за господином Куромаку особенного богоугодного рвения, и ни в чем другом вельможа не проявлял и доли такого аскетизма. Да, он мало ел и соблюдал строгую диету, буквально питаясь одними овощами и белым мясом. Но очень скоро куроградец был посвящён в курс дела: господин страдал серьёзным заболеванием желудка, при котором из-за острой жирной пищи в любой момент могло открыться кровотечение. С этого момента Курон стал ещё трепетнее относиться к своему хозяину, оберегая его душевный покой, ибо знал, что такой недуг появляется у людей нервных, переживших сильное эмоциональное потрясение, или же у слабовольных чревоугодников. Господин выглядел уравновешенным и вполне худым, но опытный в таких делах Курон здраво рассудил, что лишние килограммы скрыть куда сложнее, чем невроз. После своего внепланового повышения Курон чаще был представлен сам себе, чем любой другой обитатель особняка Куромаку, и имел возможность наблюдать за всеми словно со стороны. Отношения с прислугой ему наладить не удалось, разве что управляющий господина, довольно понимающий человек, всегда улыбался при встрече и иногда даже помогал с безумными поручениями Куромаку, например, раздобыть каких-то редких угощений или произведений искусства. Сам же господин львиную долю свободного от управленческой деятельности времени посвящал чтению. Читал он много, жадно, порой совершенно забывая о комфорте, из-за чего Курон часто заставал его в какой-нибудь невероятной позе среди вороха подушек. Понятно, что сероволосый мини-клон очень быстро побил все рекорды востребованности в этом доме, и всё же… Иногда господин нервничал без повода, плохо спал и раздражался из-за криво стоящих цветов на подоконнике. И тогда Курон со слабой улыбкой качал головой — он знал, как быстро снять все эти тревожные симптомы, но предложить необычную методику не решался. Кто знает, вдруг господин принципиален в вопросах такого рода? Этим утром всё повторилось: во время завтрака Куромаку в раздражении кусал губы, едва сдерживаясь, а потом отчитал Курохонки за сущий пустяк вроде незадёрнутых штор в кабинете. Привыкший к подобного рода капризам управляющий молча укрыл комнату от излишнего солнечного света и позвал Курона, чтобы тот помог хозяину собраться на предстоящее мероприятие. Всё равно, кроме немого прислужника, никто в такие дни к господину не посмел бы приблизиться. Да и в обычное время не отваживались бы, чего уж греха таить. Одного взгляда разозлённого Куромаку было достаточно, чтобы пошатнуть душевное равновесие любого дерзнувшего. Курон вошёл в личные апартаменты хозяина, будто нырнул в тёплую ванну, до того приятные ощущения вызывал этот кабинет, ставший таким родным. Осмотревшись, старокуроградец решился беззвучно проскользнуть в святая святых — спальню. Господин сидел за любимым трюмо, низко склонившись над своими коленями, будто вянущий цветок без солнца. Он не обернулся, занятый тревожными мыслями. Обычно идеально ровные плечи поникли, добавляя картине драматичных штрихов. Куромаку напряжённо думал, его руки нервно, но медленно комкали бархатистую поверхность халата. Курон кожей ощутил энергию беззвучной борьбы хозяина с самим собой и готов был поклясться, что знает, о чём тот размышляет. Правда перед господином разоблачать свою догадливость куроградец не рискнул. Он аккуратно коснулся худой ключицы, спустил ткань с плеч, не обращая внимания на крупно вздрогнувшего Куромаку, и принялся за работу. Подлое зеркало так и норовило отразить пытливый взгляд господина, швырнуть обрис его закушенных губ прямо в поле зрения трудившегося куроградца, но массажист упорно смотрел на свои руки. Что-то происходит, что-то здесь не так, но что? Почему Куромаку не холоден и замкнут как обычно? Сейчас от его противоречивых эмоций всё вокруг искрит, рябит и плавится, он так открыт. Он будто… беззащитен? Проблемы, это сулит несчастному влюблённому рабу огромные проблемы! — Курон, а можем мы?.. Я думаю… Нет, я хочу прилечь. Простая просьба поразила куроградца так, что он позабыл все свои заветы и бешеными глазами уставился в зеркало. Подернутые красноватой дымкой кошачьи глаза тут же перехватили неосторожный взгляд. Господин вдруг стремительно обернулся и почему-то принялся оправдываться излишне честным голосом, уничтожая ритм сердцебиения Курона: — Мне трудно сидеть, я плохо себя чувствую, упражнения вчера прошли не совсем удачно… Спина теперь никуда не годится… Поясница это или что-то другое – не знаю, но постоянно хочется лечь… Курон провалился в расширившиеся зрачки господина, но они же подсказали ему оглядеться. Так и есть… За трюмо стояла уже наполовину опустошённая бутылка дорогого рома. От сердца всполошившегося слуги немного отлегло. Он слабо улыбнулся и протянул Куромаку руку, давая понять, что готов помочь улечься и унять боль. Но господин продолжал как-то нерешительно и настороженно всматриваться в лицо своего массажиста, будто надеясь на что-то, но боясь признаться себе в этом. Курона вдруг резко бросило в жар от осознания простого, но невозможного объяснения происходящего. Внутри его сотрясала сумасшедшая дрожь, похожая на землетрясение, но снаружи он продолжал улыбаться, всё так же не убирая протянутой руки. Подать знак? Как? Может, продолжать держаться отстранённо и по-служебному? Есть риск упустить такой шанс… Наконец, будто уверившись в собственной безопасности, господин выдохнул и сам прошёл к постели. В этот момент он обрадовался холодности старокуроградца, она позволила ему укротить внутренний смерч странных позывов. Курон с непроницаемым лицом помог хозяину избавиться от халата, улечься на живот и под предлогом массажа поясницы приспустил белье под упругие ягодицы, едва не скончавшись пару раз от переизбытка эмоций. Податливый и расслабленный господин оказался чувствительнее трезвого и напряжённого самого себя раз в тысячу. Он изгибался, смеясь от слишком интенсивных нажатий, приглушённо вздыхал на грани стона, а когда Курон снимал тремор с очередной мышцы, по инерции подавался за сильными бледными руками массажиста, совершенно не сдерживаясь. Курон был возбуждён до боли… до умопомешательства. Он чувствовал, что готов пожертвовать своей жизнью ради всего одного несдержанного движения бёдрами, должного вознести его на вершину блаженства. Он даже не сразу понял, когда потерял голову и принялся покрывать поцелуями разогретую поясницу, с удовольствием впиваясь губами в чувствительную от масла кожу. Когда же осознание накрыло волной слепого ужаса, вдруг оказалось, что его господин лежит неподвижно, позволяя ласкать себя и тяжело дыша. Шестым чувством уловив желание напуганного своим распутством Куромаку поскорее закончить, Курон рывком перевернул его привычным движением, принимая чужое напряжённое естество в умелую глубину рта. Нубиец услышал, как господин Куромаку пару раз вскрикнул нечто похожее на неистовые извинения и обращение к Богу. Он шептал что-то ещё на, кажется, зонтопийском, но Курон не хотел знать, что именно, а потому старался не слушать. Он владел сейчас самым желанным во всём мире телом, и до души ему не было никакого дела. Когда всё закончилось, удовлетворённый старокуроградец не смог удержаться от ликующей улыбки. Он пережил необыкновенный экстаз и точно знал, что лежащий в полузабытьи от остроты ощущений господин — тоже. Бледная кисть прикрывала наверняка зажмуренные глаза, а другая рука судорожно и беспомощно комкала покрывало. Курон с минуту смотрел на это движение, и ему вдруг стало горько. Он поспешно встал, накинул своё нехитрое одеяние и вышел. Таким опустошённым и несчастным он ещё не чувствовал себя в этом доме…