Часть 1
14 января 2022 г., 21:58
2000 год
– Давай, Тох... – девчонка перед ним на коленях, яростно надрачивает член рукой, иногда проводит языком по влажной головке, видно, что опыта мало и больше неприязни к этому действу, чем наслаждения. Но она надеется, что вот сейчас добьётся мощного стояка и он ей присунет, иначе зачем это всё? – Тоха! – она снова теребит парня за задницу, которая зажата в её пальцах с неприятными длиннющими ярко-красными кинжалами вместо ногтей. Он не знает ни её имени, ни возраста, ни откуда она взялась. Да ему и неинтересно. Очередная Таня-Оля-Катя-Даша-Люда. Чуть старше него, двадцать с небольшим. Потому что ровесницы вообще не берут в рот, им противно. А ноги раздвигать не противно, ага. Девки к двадцати пяти уже интереснее, искусности мало, сосут коряво, но хоть руками умеют работать. А ему от них больше ничего и не нужно. – Антон, блять! – девушка в третий раз настойчиво окликает его, прекратив свои действия. Только так он обращает на неё внимание и открывает глаза. – Да что? Продолжай, всё хорошо. – Он готов. – Кто и к чему? – его разум затуманен предоргазменным состоянием, собственными фантазиями, которые сейчас роятся в башке, и какой-то новой дикой смесью, которую сегодня днём подогнал Илюха. Самокрутка собственного авторства, как он назвал её. Мерзость та ещё, будто куриный помёт с укропом, но главное, что функцию свою выполнила: ненужные загоны из головы вымела поганой метлой. – Хуй твой. Ко мне, – она поднимается, отряхивает колени и уже хочет стащить трусики, но останавливается, видя отсутствие энтузиазма на лице потенциального любовника. – Что не так? – Я этим не занимаюсь. Соси, – пытаясь казаться авторитарным, заявляет Антон, не двигаясь с места, он по-прежнему прижимается спиной к стене обшарпанной заброшки в районе вокзала, обычного ареала обитания их тусовки. – Так это ты? – хмыкает девушка, вытирая губы от слюны и предэякулята прямо рукавом цветастой кофточки. – Что я? – Тот, который не трахает. Наслышана. Девчонки тебя уже избегают, говорят, с башкой не дружишь, прозвали французом. – Схуя? – Любитель французской любви, отсоса. Ну ты и дебил, конечно. Такой симпатичный, мог бы направо и налево ебать и левый берег, и даже правый. А ты проёбываешь молодость, – и она уходит, аккуратно, как феечка, перепрыгивая через брусья с гвоздями и огромные кусманы штукатурки. – Блять, – парень в таком положении впервые, обычно девчонки всё же додрачивали ему. – Шлюха! Он выуживает из кармана спортивок недокуренные пару сантиметров, поджигает, затягивается, а второй рукой начинает заканчивать незаконченное.* * *
– Ты где, блять, шароёбишься? – как змея шипит Илья и тащит его по булыжникам за угол. – На пару дней откинься, понял? Сиди тихо, ходи с мамкой в магазин и не свети нигде, ясно? – Макар, ты меня пугаешь. В чём дело? – Мы там, кажется, борща дали... – Чего? – Ну, переборщили малехо с одним типо́м. Он отключился. – Вы ебанулись? – Антон повышает голос и выпучивает глаза, за что огромная рука друга ложится на его рот. – Заткнись, говорю. И вали домой, живо! В пятницу на нашем месте в четыре. Ты где, вообще, был? – С девкой... – О, класс. Уважение. А теперь пиздуй под мамкино и бабушкино крыло и сиди тихо. – Понял. Они жмут руки и расходятся. Вот дебилы! Договор же был — никаких травм, максимум под дых или зажигой вместо пушки в бочину, чтобы обосрались и выложили свои денежки, да «Нокии» с «Моторолами». Ебланы, неужели была необходимость пиздить человека всерьёз? Антону неспокойно. Антон уже дошёл до соседнего дома, но резко поворачивает назад и несётся к железнодорожным путям, к их месту, к тропинке, скрытой дистрофичными кустами. По ней редко ходят местные, наслышанные о грабежах (их бандой) и изнасилованиях (не их бандой). Значит очередной залётный, москвич, скорее всего. На провинциалов его братаны даже не стали бы тратить время, с них взять нечего обычно. А вот поезда из столицы были лакомым кусочком. Но сегодня что-то пошло не по плану, видимо. Уже девять вечера, сумерки, как найти его, блять? Тропа тянется почти на километр... Ни души вокруг, только вагон-лесовоз издаёт дребезжащие звуки, решив сделать остановку именно в Воронеже. Антон идёт на какое-то шебуршение, ему не особо страшно, потому что обычно самое страшное на этой тропе — они сами. – Нужна помощь? – парень присаживается около молодого человека. Тот начал приходить в себя, как видно, только недавно, пока дезориентирован. – Ты кто? – он присаживается, держась за лоб, понятно, что голова либо болит, либо кружится, осматривается, но вокруг кусты, мрак и затхлый запах болот, которых давно нет, но они почему-то продолжают вонять. – Я мимо проходил. Так помощь нужна? Тот пытается подняться, но тут же хватается за рот и прощается с этой затеей. Значит всё-таки тошнит. – Не знаю пока. – Скорую вызову? – Вызови. – Не двигайся, ладно? Я пять минут, – Антон срывается в сторону станции, чтобы сократить время, заскакивает прямо на платформу посередине, хотя вдали уже габаритные огни приближающейся электрички. – Тёть Юль, – запыхавшись, выдыхает парень прямо в билетное окошко. Это знакомая его мамы сегодня на смене. – Антош? – Есть телефон? Позвоните в скорую, пожалуйста. Там в кустах парню плохо. – Ккконечно, – она сразу хватает трубку. – Ориентир какой-то есть? – Я встречу их, спасибо, – и Антон убегает обратно. Ждёт, когда электричка соберёт немногочисленных в это время пассажиров и отъедет, спрыгивает на рельсы и сквозь них бежит к пострадавшему. – Вызвал, – докладывает парень, плюхаясь рядом на колени, прямо на ветки, листья и неприятную жижу. Штанам сразу мокро и противно, но похуй. – Спасибо, – тот уже сидит довольно уверенно, но руками обхватив череп. – Что болит? – Рёбра. И башка кружится, блевать хочу. – Так поблюй, – а что ещё было сказать? – Я тебе что, воронежский гопник? – в голосе сарказм. Отрывается от своих ладоней и смотрит в глаза. Глаза голубые-голубые, но не как небо, а как льдышки. Это заметно даже в почти темноте, которая вокруг. – Ты из Москвы? – не циклится на уколе в свою сторону. – Нет. У вас тут скорая сколько часов едет? – По-разному, иногда минут десять, иногда часа полтора, – признаётся. Почему-то нравится этот холодный и циничный тон собеседника. – Ясно. Иди, я дождусь. Спасибо ещё раз, – сменяет на более тёплый. – Да размечтался! Я обещал тёть Юле, что покажу врачам местонахождение, – Антон сквозь сумрак пытается разглядеть нового знакомого. Чуть старше него, очень стройный, если не сказать худой, брюнет, волосы, наверное, до плеч, но сейчас собраны в маленький хвост-пальму на затылке, которая конкретно растрепалась, когда потрепали её хозяина. Несколько прядей привлекательно небрежно свисают на лицо... – У тебя кровь! – внезапно замечает парень рану на скуле пострадавшего. – Серьёзно? А я думал, такого не бывает, когда тебя дубасят ногами по лицу, – опять ядовитые нотки. – Что случилось? – Антону хочется пододвинуться ближе, стереть платком кровь, убрать мешающие прядки или же, напротив, распустить этот хвостик, чтобы волосы упали до плеч, обнять до приезда докторов... Что, обнять??? – Трое напали, двое помельче держали, здоровый шкаф лупил. Но я мелкому тоже нос разбил, – не бахвалится, просто констатация факта. Юрец или Майк значит расквашенный, будет отсиживаться, ясно-понятно. Как мамке объяснит? А Макарчику тоже объясниться придётся. – У здорового ещё олимпийка такая синяя или фиолетовая... И жёлтая буква «М», будто вручную вышита, вот здесь, – парень тычет Антону в правую ключицу и поднимает туда взгляд. Бляяяяять! У него там красуется буква «Ш», которую действительно вручную вышила первая девчонка Ильи, Машка, в знак их братства, их вечной дружбы, их неделимого союза «Макарчик и Шастун». В данный миг Антон готов проклясть и Машу, и Илюху, и себя, и эту сраную спортивную кофту на себе, и то, что Макар ввязывается в переделки, напялив такую палевную вещь. На ближайший день рождения ему надо подогнать мозгов. – Вали отсюда, – холодным тоном, без эмоций, приказывает парень. Антон молча встаёт и идёт к платформе, она метрах в ста пятидесяти. По его предположению, скорая должна подъехать именно сюда. Минут через пятьдесят карета действительно тормозит перед станцией, пацан бежит к фельдшеру, хватая её за рукава халата. – Там, там парень. Это по моей просьбе звонили. – Хорошо. – А ты останься, малой, поедешь с нами, вопросы есть, – медбрат открывает дверь в салон и кивает. – Забирайся и жди.* * *
«Ты здесь какого хера?» – читается во взгляде пострадавшего, но он молчит. Антон потерялся в своих чувствах. Предать брата, потому что он перешёл все границы дозволенного? Покрывать и врать правосудию, подставляя в том числе и себя? И почему этот чувак молчит, поняв, что его новый знакомый связан с происшествием? Все эти мысли приправлены сверху остаточным кумаром от нескольких последних затяжек, хотя в основном он уже очухался. Конечно, такой стресс из любого опьянения вырвет за считанные минуты. Хорошо что медбрат занят потерпевшим и есть время поразмыслить и провести тщательный диалог со своей совестью. – Жалобы? – Тошнит, даже голову повернуть не могу, – описывает парень на каталке и будто для пущей убедительности поворачивает в сторону Антона, сидящего поодаль. Медбрат только и успевает выбросить инструменты из маленького металлического ведёрка и подставить его в самый последний момент. Из какой бы Москвы ты ни был, а блюёшь, как любой воронежский гопарь на день города. – Сотрясение, ясно. Не делаем резких движений. Имя, адрес, какое сегодня число и год? – Арсений. Я не местный. Десятое мая двухтысячного. Арсений?! – Не местный – это откуда? – Питер. Приехал погулять, пофотографировать достопримечательности. А вы оказались не слишком гостеприимны, – кидает ледяной взгляд в сторону Антона. Питерский хрен! Но какой, блять, красивый... Парень сидит с кашей в голове, так и не придя ни к какому решению, зато открыто таращится и вслушивается в диалог. – Есть, кому позвонить в Питере? Недельку точно придётся полежать в спокойствии. – Родные в Сибири. – Так Сибирь или Питер? – Омск, но живу и работаю в Санкт-Петербурге. – Ну, коллегам, друзьям? – Да, можно Серёге... Или нет, – парень вскакивает, его снова мутит, но медбрат насильно укладывает того назад. Он морщится от прикосновений к грудине. – Серёжа перенервничает, лучше Антону. Да, Антон более сдержанный. Услышав своё имя, парень видит, как на его руках, открытых засученными рукавами треклятой олимпийки, вздыбливаются мурашки. Медбрат тем временем расстёгивает рубашку на пострадавшем, у него бордовые кровоподтёки на рёбрах слева, такие же, как и на скуле. И пресс, такой пресс, что... У Антона напрягается член. Впервые не на картинки в журнале и не на стоп-кадры на кассете отчима, а на живого человека. Он и не знал, что его тело так умеет. Арсений (блять, что это вообще за имя?) не раскачан до банок, но такой подтянутый, будто занимается гимнастикой или ещё какой бабской фигнёй. Вообще он немного женственный, эти длинные волосы, худое, но рельефное тело... Антон ловит на себе недоумённый взгляд нового знакомого и только тогда понимает, что приоткрыл рот, глядя на его живот, и облизывает пересохшие от возбуждения губы. Взгляд тут же отводит и начинает теребить кольца, которых на его пальцах более, чем предостаточно, даже с перебором. – Арсений, я попрошу вас присесть... Вот так, медленнее, чтобы не стошнило... Ага, – медбрат слушает его, нажимает легонько на синячищи на теле. – Переломов, кажется, нет, лёгкие не задеты. Но на рентген всё равно в первую очередь. Пользуясь своим сидячим положением, Арсений снимает резинку, на пару секунд распуская волосы. Антон замирает, вцепившись всеми пальцами в свою тощую ляжку. Сердце начинает бухать так, что, кажется, его удары слышны даже водителю. Но вот уже хвост заново сооружён и в парня стреляют две холодные и колкие льдины. Карета скорой тормозит у входа в больницу. Медбрат выскакивает на улицу, переговариваясь с доктором, они чего-то или кого-то ждут. – Сними эту ублюдочную олимпийку, – в тоне ничего не меняется, там такой же лёд и отсутствие эмоций. Но Антон моментально соображает, что тот имеет в виду, раздевается, оставаясь в одной футболке, хотя это немного прохладно, комкает кофту изнанкой наверх и в это время за ним подходит мент. – Антон Андреевич, пройдёмте со мной, побеседуем...* * *
– Я просто шёл домой и нашёл этого парня, кряхтящего в кустах, узнал, нужна ли помощь, он выглядел хреново, ну я и вызвал скорую, – уже во второй раз пересказывает Антон свою версию. – По той дороге никто не ходит. И каждый местный это знает. – Так я услышал от мостков. Собрался переходить железнодорожные пути, поездов не было, стояла тишина, и его было довольно слышно. Что, теперь за помощь наказывают? – Вас никто наказывать не собирается, Антон Андреевич... Парню дико и смешно слышать такое к себе обращение. – Юлия Алексеевна сообщила, что вы были слишком испуганы и взбудоражены. Поэтому я и хочу узнать, может, вы видели, кто это сделал? Или предполагаете, кто бы мог? – Откуда? Я в такое не лезу. – Хорошо, я вас понял. Можете быть свободны. Если у нас появятся к вам дополнительные вопросы - мы позвоним. Если вы что-то узнаете или вспомните, – милиционер выделяет это слово, – звоните нам сразу же. – Хорошо, до свидания.* * *
Илья открывает дверь, выпучив глаза. Во-первых, для визитов уже поздно, двенадцатый час ночи, а во-вторых, Антон долбит кулаком и ногой одновременно. – Ты охуел, что ли, Шаст? Я думал, фараоны... – Вы ёбаные придурки! Меня из-за вас заграбастали и допрашивали! – Макар открывает рот, чтобы что-то возразить, но Антон не даёт вставить ни слова. – Мы, блять, договаривались, ёбаный в рот, что только пугать, никакого насилия! Так какого хуя, Илюх? Что там у него такого драгоценного нашлось, что надо было пиздить до сотряса? – Ничего. – Тогда нахуя? – По идеологическим соображениям. – По чему, нахуй??? – Не люблю пидорасов! – А ты как узнал, блять? На вид? – Считай, что да. А ты чего так разошёлся-то? – А это не ты, мудак, сидел и врал менту в лицо полчаса, а я! – Я не... – Надеюсь, Майклу и Юрке тоже въебали. – Юрцу, да, кажется, сломан нос. – Жаль, что не вся башка. В следующий раз, когда будешь творить хуйню, снимай кофту с инициалами, козёл! – Антон швыряет в приятеля скомканную олимпийку и разворачивается. – Как тебя-то схапали, брат? – Иди нахуй! – уже убегая по ступенькам вниз, кричит Антон вслед.
