Мой волшебный мальчик с зелёными глазами

– Антош, ты уже убегаешь? У тебя же сегодня нет пар, мне казалось. – Я к ребятам. – А позавтракать? – Не хочу, мам, спасибо. – Француз? Ты ли это? – девушка сидит на подоконнике в подъезде, положив ногу на ногу, и курит. Даже окно не открыла, всё в дыму. – Иди нахер, Лесь, – реагирует парень на эту кликуху, о двойном дне которой узнал не далее, как вчера. – Так что у тебя? – Пара сиг, – они одни в подъезде, но Антон всё равно демонстрирует мельком и сразу же убирает руку назад в карман джинсовки. – Если такое же дерьмище, как в марте, то нет, спасибо. – Это из последнего, Илюха сам крутил. – Если хорошее, то чего скидываешь? – Бабки нужны. – Если меня не вштырит, то и тебе, и Илюхе кабзда! – Олеся псевдосексуально водит языком по своим губам в то время, как одной рукой забирает папиросы, а другой – суёт деньги во второй карман. – Чао, красавчик, любитель минета.

* * *

Антон скупает половину комка**: «Мелоди попс», «Доктор Пеппер», волшебный сундучок, «Куку-руку», «Пикник», «Виспу». Всё то, что ему самому ещё года три назад мама с бабушкой выдавали поштучно раз в пару дней. Ах да, ещё парочку «Киндеров»! Надо ли апельсины? Или это будет как в книгах Носова? Вообще, апельсины носят больным? А если у человека аллергия на цитрусы? Вот у многих его нынешних однокурсников появляются пятна на мордах, даже если апельсин просто почистить в их присутствии. Антон отказывается от идеи цитрусов и берёт огромную связку бананов. А о том, что для кого-то и шоколад может быть аллергенным, он даже не задумывается. В ГКБ N3 он идёт пешком, благо, она недалеко. – Арсений, а фамилия? – строго спрашивают его в приёмнике. – Я не знаю. Он поступил вчера почти в полночь, с сотрясением. Это я его нашёл и вас вызвал. Ну не вас, скорую. Он не отсюда, у него тут нет друзей. Вы же пустите? – после такой тирады парень замолкает и смотрит на полную женщину своими щенячьими глазками. – Я попробую узнать, – сдаётся та. – Но сейчас у всех процедуры и анализы, лучше бы позже пришёл, пацан. – Я подожду. Через полчаса Антона запускают в палату на четыре места, судя по койкам, заняты пациентами всего две из них. Но обоих нет. – Сдача крови и рентген у молодого человека. Присядьте пока, – сестричка, наверное, ровесница самого Антона, улыбчива и мила, кивает на постель слева. На прикроватной тумбе стоит стакан с какао и какой-то бесцветный прямоугольник на тарелке со сколом. То ли омлет, то ли запеканка. Почему Арсений не позавтракал? Ему настолько плохо? Антон садится на неудобный стул и выгружает свои гостинцы, немного сдвинув больничную еду. Все шоколадки умещаются, только когда он делает из них башню. Результатом удовлетворён. Смотрится всё внушительно и очень-очень сладко. Но подходит ли для извинений за покалеченное тело? Вряд ли. Желудок предательски тянет и в нём поют киты, поэтому парень отламывает от связки один банан и жадно уплетает. Таким его и застаёт вернувшийся Арсений. Только сделав полшага в палату, он одними губами произносит «бляяяять» и медленно, держась за висок, разворачивается ко всё той же миловидной медсестре. – Маюш, мне поесть уже можно? – Да, Арсений Сергеевич, вы же кровь сдали? Уже можно. И вот это. Там болеутолящее и ноотропное. Седативное только к ужину, – она выдаёт крышку, в которой гремят пилюли. Маюша? Арсений Сергеевич? Да, пидорасня из него так и прёт, злобно думает Антон, окидывая быстрым оценивающим взглядом фигуру. Высоченный, совсем немногим ниже его самого. Длинноногий, стройный, красивый. Пиздец. – Спасибо, – Арсений улыбается девушке и хлопает дверью палаты, кажется, вложив в неё всю свою злость. Антон застывает с бананом, даже жевать перестаёт. Он ненавидит резкие и громкие звуки. – Что. Ты. Тут. Забыл? – чеканя каждое слово, узнаёт Арсений, недобро смотря прямо в глаза неуместному визитёру. – И как тебя пустили? У нас только завтрак, время для гостей днём. Насколько я знаю, во всех больницах всех городов именно так. – Я сказал, что это я помог... Ну, вчера... – А что и причастен к этому тоже ты, умолчал, как я понимаю? – тон Арсения холоден и колок, как и вчера в скорой, но Антон не понимает, почему его прямо ведёт от этого. Вкупе с этими прозрачно-голубыми глазами, низким бархатным тембром, руками с выступающими жилками, со спортивными ногами (пациент переоделся в шорты с черепами, и вряд ли их выдали в больнице, значит его). – Можно потише? – Антон срочно сглатывает жёваный банан и смотрит снизу вверх с мольбой. – Это что? – парень кивает на заваленную тумбу и берёт с неё какао. – Это тебе... – Мне что, пять? – Ой-ой, ну двадцать два, ну подумаешь. Что, есть какой-то возраст, в котором уже нельзя радоваться сладкому? – Антон нашёл, кажется, лазейку, как подлизаться. – Мне двадцать шесть и мне по работе нельзя толстеть, – лазейка захлопывается. Арсений осторожно опускается на кушетку и берёт завтрак, немного скривившись. – Я хотел тебя порадовать... Пожелать скорейшего выздоровления и... Извиниться. – Ты там был? – резко, прямо в лоб бьёт молодой человек. Наотмашь. – Где? – С ними, с этим здоровым рыжим и двумя ссыкунами, которые только и могут, что держать. – Но ты же видел, когда я появился, блять! – Антон повышает тон от необоснованных обвинений. Нет, они обоснованы, конечно. Но незаслуженны. И его почему-то вдруг режет это «ты». Чувак старше на восемь лет, в обычной жизни он такого называл бы тоже Арсений Сергеевич. Но обратного пути уже нет. – Я видел ваши буковки, «М» и «Ш». Братство? – яд, сарказм, издёвка – в его тоне всё сразу. А Антон только кладёт на свой стояк снятую и смятую джинсовку. – Ты балерун, что ли? – внезапно задаёт он вопрос, вспомнив про нельзя толстеть. Ну и вообще, глядя на рост и фигуру. – Нет. Уходи, Антон, пожалуйста. Он запомнил имя! Пусть и ситуация, при которой оно вчера было произнесено, не из лучших. Тот пытается сдержать улыбку и отрицательно мотает головой, сидя на стуле напротив и просто глядя, как больной доедает свой бесцветный, не поддающийся идентификации, завтрак. – Я же попросил, ухо... – взрывается Арсений, но тут же хватается за рот и вихрем несётся из палаты. Парень выскакивает следом, нет, не чтобы смущать и мешать тому проблеваться, но чтобы лоцировать сортир. Он оказался следующей за палатой дверью. – Здравствуйте, молодой человек, позволите мне пройти? – пожилая женщина останавливается у двери, которую двухметровый парень перегородил всем собой. – Конечно, простите, пожалуйста, – Антон даже галантно открывает дверь, за что получает улыбку Маюши, на которую ему глубоко срать. Заходит за бабулей следом, помогает ей присесть на койку, так как она явно хромает, отламывает часть бананов, хватает пару первых попавшихся шоколадок и кладёт на её тумбу, рядом с блёклым омлетом. – Это зачем это? – возмущается та. – Это чтоб вы улыбнулись. От вашего соседа. А то тут не еда, а кусок асфальта. Женщина смеётся. – На вкус так же. Спасибо, милый, и тебе, и Арсюше. Она действительно улыбается. А Антон хочет, чтобы ему улыбнулись другие глаза, которые пока похожи исключительно на две злые глыбы льда. Он заходит в туалет. Ну, должен был уже выблевать все внутренности за пять-то минут. Парень сидит на кафеле, прислонившись спиной к перегородке между толчками. – Блять, Арсений... – визитёр мнётся на пороге. Столько всего хочется сделать, но не делает ничего из этого. – Можно просто Арс, зачем так вычурно. Мне ещё не сорок пять. – Вычурно? Какие слова в твоём лексиконе! – А в твоём — один мат? – он держится за виски. – Хуёво? – только подтверждая последнее высказывание, тепло интересуется парень. – А ты как думаешь? Хорошо, что таблетки не успел выпить. – Это всё завтрак, он у меня сразу доверия не вызвал. Принести бананчик? «Вагон вилс»? – Ага, прям на горшке жрать буду, – пыхтит Арсений, будто бы... уже нежнее? – Ты купил свою детскую мечту? Целую палатку сладостей? А «Турбо» там есть? А то я раньше собирал машинки. – Я и щас... – начинает Антон, но осекается, поняв, что это снова сарказм. – Там твоя милая соседка вернулась, я с ней поделился. А то омлет действительно довольно мерзко выглядит. – Как ты это сочетаешь? – Арс продолжает пальцами держать с нажимом виски, а другой рукой отталкивается, чтобы подняться и отойти к подоконнику. Сейчас он прямо напротив собеседника, только на расстоянии в пару метров. – Что? – Пиздить людей, которые не успели даже с поезда сойти, и эту дебильную заботу, бананы свои, «Баунти», угостить бабушку. Ты, вообще, что за зверь такой? – смотрит хмуро, недовольно, недоверчиво, недоумённо и ещё много разных недо. – Я тебя не трогал. Клянусь! – Ещё мамой давай, – хмыкает Арсений. – Клянусь мамой, бабушкой, отчимом и собакой. Больше у меня ничего нет... – Антон говорит так искренне, что лицо собеседника резко меняется прямо на глазах. – Чего ты хочешь? Поздно просить о чём-то, я ночью уже поговорил с тремя ментами, мои показания записаны. Имён я не знаю, но описать – описал, как смог разобрать в темноте и с сотрясением. Ок? Блять, ёбаный Макар, ты сам себя закопал! – Я не собирался отговаривать и переубеждать. Я хотел, чтобы ты налопался шоколада с бананами, вот и всё, – Антон снова так искренне улыбается, что гнать его ссаными тряпками хочется всё меньше и меньше. – У меня как-то одноклассница сидела на диете, жрала только бананы и шоколад. И не знаю уж, что там за выброс гормонов счастья у неё случился, но она, короче, говорила, что находилась будто бы во влюблённом состоянии... – Очень много слов, голова щас треснет, – негромко откликается Арс. – Одноклассница, говоришь? – Ну, это было несколько лет назад... – тот понимает, о чём он. И тушуется. – Мне восемнадцать. – Пиздец. – А говорил, матом не ругаешься, – улыбается. – Я не говорил такого. Я сказал, что ты им разговариваешь, – Арсений устало проходит сквозь парня, толкает ногой дверь туалета и скрывается в своей палате. – Блять, – Антон снова бежит следом, но когда заходит, пациент уже в горизонте. Таблетки и какао выпиты. Соседка звучно храпит, на её тумбе — фантик от одного из батончиков. – Антон, вали. Правда. – Можно я зайду вечером? Или завтра днём, уже по правилам, в часы посещений? Арсений? Арс. Пожалуйста. — Свали.

* * *

Антон слоняется по правому берегу, не находя себе места и не в состоянии отвлечься ни на что. Вообще ни на что. Он пытается подключить весь свой креатив, чтобы его озарила идея, что сейчас больше всего необходимо Арсению. Чтобы он улыбнулся, чтобы хотя бы поговорил и не гнал. Мысль о связке воздушных шаров была отклонена как детская, его и так ткнули носом в возраст. Мысль о бабушкином вкуснейшем медовике пошла следом за шариками, это опять еда и опять то, чего этому балеруну, или кто он там, нельзя. Уже перебравшись на левый берег, утонув в собственных мыслях, Антон внезапно замирает возле зоопарка. И даже не ощущает запаха парнокопытных, который в этом районе всегда превалирует и заставляет проходить вдоль забора быстрее. Конечно! Когда ты лежишь в больнице, тебе необходимы там некоторые личные принадлежности: зубная щётка, тапки, полотенце, дезодорант, сменные трусы, в конце концов. Да, Арс был в запоминающихся шортах с черепами, как какая-то рок-звезда на отдыхе. Видимо, брал с собой в поезд. Но если приехал на денёк просто пофоткать город, а остановиться хотел в гостинице, то вряд ли брал с собой банные штуки, они же обычно прилагаются к номеру. Антон бы свихнулся и не смог уснуть, не дай ему на ночь почистить зубы. Решено! Он забегает в первый попавшийся универсам, кладёт в корзину щётку, пасту с зайчиком и вкусом клубники, выбирает самое пушистое и приятное для щеки голубое полотенце, две пары носков самого большого размера, так как его... Арсений всего чуть-чуть ниже, а значит лапища тоже здоровая. Перед отделом с нижним бельём он тормозит и идёт к кассе. Во-первых, деньги Олеськи почти закончились, а стипуху ждать не приходится, очень плохо он учился этот семестр. А во-вторых, идея другая.

* * *

– Антош, от обеда точно не сбежишь, – бабушка рада возвращению блудного внука и уже наливает суп. – Мама сказала, что ты не позавтракал. – Я с удовольствием, можешь больше лить, ба, – парень плюхается за кухонный стул, но мысли его по-прежнему не тут. – Но я ненадолго, поем и по делам. – Какие у тебя дела? – Да с Илюхой, ба. Нужно подработку поискать, лето скоро. – Это хорошо, молодцы, мальчики. Бабушка немногословна, в жизнь парня никогда не вмешивалась, но все начинания бойко поддерживала. Антон на скорость доедает суп, чмокает бабушку в лоб, отчего та столбенеет, и уносится в свою комнату. Пока мама и Олег на работе и не будет лишних вопросов. Он роется в своих трусах, откидывает с медведем, с машинками, розовые (откуда они вообще, нахуй, взялись), удовлетворён, найдя тёмно-синие и серые. Кладёт в пакет, туда же летит и футболка Роллинг стоунз, она как раз очень большая в плечах, а Арсений пошире него самого будет. Всё? Кажется, всё. Ну, если что-то забыл, то с радостью притащит завтра. У его банды мобильные не задерживаются, как появились – так сразу же скидывают, для общения друг с другом почти не используют. Зачем, если есть домашний или вообще можно кинуть щепотку мелких камушков в окно и проорать: «Шаст, выходи!» А у Антона был личный, ему иногда звонила мама, когда он напивался и в полночь, вместо того, чтобы быть дома в кровати, блевал возле водохранилища. Или клиенты Макара, когда тому самому было лень сбывать самокрутки. Поэтому парень кидает телефон во внутренний карман джинсовки, ещё раз проверяет весь набор для больного и хочет поскорее прошмыгнуть из квартиры. – Тоша, а ты чего такой загадочный и милый? – бабушка всё же останавливает его прямо на пороге вопросом. Смотрит с хитрецой. – Влюбился? – Ба, не заставляй меня смущаться, – смеётся Антон и на его языке это красноречивее, чем любое «да». Бабушка улыбается и машет вдогонку счастливому внуку, который скачет через три ступени скорее вниз.

* * *

– Майя, – Антон нарисовался возле медсестрички за стойкой в коридоре так неожиданно и бесшумно, что она вздрагивает, утыкаясь глазами в два метра посетителя. – Это опять я. И опять не время посещений, да? Девушка огорчённо кивает. – Как вас внизу пропустили? Вера Михайловна обычно строга. Антон кладёт шоколадку на стол медсестры. Улыбается, помня, как она стреляла глазами и в Арсения, и в него самого с утра. – Красивое у вас имя, у меня маму Майя зовут. Та тяжело вздыхает и кивает, мол, проходи, придурок. Но врёшь ты всё! Парень для проформы стучится и входит в палату. Под всё тот же храп пожилой соседки Арсений негромко разговаривает по мобильному. Его округлившиеся глаза, мечущие молнии в визитёра, нужно было видеть, описать это недовольство просто невозможно. – Да, Серёнь, честно, помирать пока не собираюсь. Ну, не психуй, всё в порядке. Приеду скоро — обнимешь и сам убедишься... Антон без приглашения плюхается на тот же стул и звучно пододвигает его к кушетке, на которой по-турецки располагается болтливый пациент. Тот морщится от мерзкого звука трения ножек о пол и тычет в соседку. Но та храпит громче, чем если бы в палате такие ебланы как Шаст двигали даже двадцать стульев одновременно. – Да не знаю я, мой хороший, у мусоров ко мне ещё вопросы, просили не убегать сразу. Я на связи, вы там с Антоном справляетесь? Шастун снова дёргается от собственного имени из уст Арсения. Он с улыбкой подмечает, что тот съел целый банан и полбатончика. Значит всё же клюнул на историю с одноклассницей. Нет, ну а что, сочетание банана и шоколада — это пушка! – Да вы и не поймёте разницы, дали мне по башке или нет. Сам же говорил это не раз. Ага, хорошо, конечно. Обнимаю, приподнимаю, чмокаю в нос, – Арсений завершает разговор, улыбаясь незримому собеседнику, но только нажав на сброс, снова колюче смотрит. – Я надеялся, что избавился от тебя. – Хуй два избавишься, – Антон внаглую придвинул стул плотно к койке, развёл ноги и смотрит прямо в глаза. У Арса внутри жжётся. Глаза напротив такие зелёные, но не как трава в конце апреля или изумруды, а скорее как водоросли, болотные такие, затягивающие. Блять, думает он. Блять, блять, блять. – Кому звонил? – Ты не наглеешь с подобными вопросами? – Просто беспокоюсь. Ты сообщил семье в Сибирь, коллегам? – Семье незачем знать, мама с ума сойдёт. А Серёжа и есть коллега. Арс и сам не понимает, зачем отвечает что бы то ни было этому наглецу. – Ты всех коллег целуешь в нос? – Ты, блять... – Тихо, пожалуйста, — Антон жёстко перехватывает психанувшего больного за руку и не даёт ни дёргаться, ни вскакивать. Памятуя о том, что утром его нервы вызвали только приступ тошноты. – Я шучу. Ты почему такой полоумный? – Потому что твои дружки не далее, чем прошлым вечером отбили мне рёбра и башку, – глядя прямо в глаза, тихо, но очень выразительно шипит Арсений. Антон продолжает сжимать его руку чуть под локтем, нависая над ним со своего стула. Очень близко. Пиздец, насколько близко. – Прости меня, – он не отпирается, не врёт, фактически в открытую признаёт свою вину, хотя она не его, но он признаёт. – За каждый синяк и каждую царапину, – шепчет почти прямо в губы. – Держи дистанцию, – второй рукой, в которую Антон не вцепился так яростно, Арсений ударяет его по груди, заставляя отвиснуть и отстраниться. Самое странное, что он не бежит набирать ментам со словами, что тут чувак, который знает напавших, а вчера он вам спиздел, увозите его на пятнадцать суток и вытрясите всю правду и душу. Он, наоборот, будто бы становится даже спокойнее. Антон чуть отодвигает стул. Поскольку на нём сейчас его шестьдесят шесть кило, то звук получается ещё громче и мерзопакостнее. – Ты всё-таки решил поучаствовать в моей смерти? – Арс морщится. Антон тоже. – Прости, прости, я забылся. Он и правда забылся после такого акта близости, пусть и на пару минут всего. – Так зачем ты припёрся? Я ночью поспать нифига не смог, хотел хоть сейчас немного отдохнуть. Ты в курсе, что сотряс лечится в первую очередь тишиной, покоем и отсутствием напряжения и стрессов? – А таблетки тогда зачем? – У меня болит каждое ребро без них. И хотя бы блевать перестал. – Ты всё равно вряд ли уснёшь, – Шаст кивает через плечо и улыбается. – Да, нам с бабой Раей нужно по очереди спать, не иначе... – вздыхает тяжело. – Я принёс кое-что, – робко начинает Антон. – Только не еду, Господи, прошу, только бы он принёс не еду, – Арсений скрещивает пальцы и закатывает глаза к потолку. Шастун ржёт как припадочный. – Была мысль, моя бабушка делает такой медовик, что ты бы чокнулся от счастья, но вовремя остановился. Пока у тебя есть сладкое, да и повторяться не хочу. Я просто вспомнил... Ну, когда увозят больницу, то человек успевает взять разные необходимые вещи... Ну, а ты попал неожиданно... Из-за моих друзей, добавляет про себя Шастун. Из-за твоих дружков, про себя добивает Арсений. – Это бритва, я надеюсь, это бритва? – Я принесу! – у Антона блестят глаза, он нашёл причину, по которой ещё минимум один раз сможет официально сюда заявиться. – Но пока вот. Тоже необходимое. – Щётка, ура, спасибо! Баба Рая одолжила мне утром пасту, но щётку было нигде не взять. Спасибо, правда. – Не за что. И я не знаю, откуда у тебя эти секси шорты, но я заметил, что ты во вчерашней рубашке, поэтому там ещё футболка. Чтобы переодеться... – А ты чуткий, что ли? – Арсений сощуривает глаза и смотрит снизу вверх. Вытаскивает футболку. – О, Роллинги, кайф. Из неё выпадают носки и трусы. – Нуууу, это перебор, я бы постирал имеющиеся. – А пока сохнут — что? – Походил бы в одних шортах. – Зачем ты мне это сказал? – ляпает Антон и пугается сам себя. Член снова напоминает о том, что он живой. – Да баба Рая жалуется на зрение, всё равно не заметила бы, – Арсений вроде как даже в диалог начал. И вроде как даже дружелюбен. И уж совершенно точно улыбается. – Баба Рая ладно, но где-то на левом берегу нервно бы сидел я, зная, что у тебя под шортами ничего... Повисает тишина. Антон не намерен объяснять никому, даже себе, что он имел в виду. Арсений и не просит. Он расстёгивает рубашку, скидывает, немного морщась, ему явно пиздецки больно заводить руки за спину, даже при наличии выпитого обезболивающего. Антон старается не смотреть и тем более, не предлагает помочь натянуть футболку. Любому другому человеку, даже бабе Рае, давно уже помог бы. Но тут его просто парализовало. С такого ракурса и так вблизи он видит, что Арсений усеян родинками. Что они не только на щеках, как он отметил ранее, но и по всей груди и животу. В его голове возникает задница, круглая, упругая, с бледной кожей и россыпью коричневых точечек, абсолютно точно мужская задница и абсолютно точно принадлежащая конкретному человеку задница. Эрекция не заставляет себя ждать. Пока Арсений выпутывается через ворот, Антон быстро садится на стуле так же по-турецки, зеркаля своего собеседника, и кладёт пакет в эпицентр палева. – Всё нормально? – Арс справился, облачился в футболку с огромным красным языком и вроде прям счастливо улыбается. Антон меж тем поднял глаза в потолок и сидит с максимально глупым видом из серии «я не смотрю туда, я не смотрю туда». – Да. Но эти синяки... – парень лукавит. Да, ему бесконечно больно смотреть и на бордово-фиолетовые пятна на рёбрах, и на ссадину на скуле, и замечать головокружение и тошноту Арсения, но в данную секунду он отвернулся совершенно по иной причине. – Так кто ты? – резко переводит тему, надеясь, что его сбрендивший и заживший своей жизнью член поутихнет, если они поговорят о чём-то отстранённом. – Чё? – Ну, тебе нельзя сладкого, но ты не балерун. – Я актёр. – Серьёзно? И где можно посмотреть на тебя? – В Санкт-Петербурге, в театре. – Ааа, то есть нихера не посмотреть... А что насчёт телика? – Пока не получается. Но я бы хотел. – Получится, – безапелляционно заявляет Антон. – Как у тебя всё просто, – грустно улыбается парень, откладывая, наконец, вещи на край кушетки, и меняет положение, вытягивая ноги. Снова морщится от боли в рёбрах. Кивает на трусы. – Чего не с зайчиками? Тебе же десять, ты просто вымахал как каланча и врёшь, что восемнадцать? – Были с машинками, но я решил, что это перебор, – совсем не обижается тот. Просто сидит и смотрит на собеседника. На его небрежно забранные на затылке волосы, на перевёрнутую трапецию на левой щеке, обозначенную четырьмя родинками, на сильные, если не сказать мощные руки, с явственными венами и жилами, на блядские шорты, доходящие только до середины бедра, которые он будто спиздил у Игги Попа в самые отбитые его годы, на длиннющие, бесконечные ноги, вытянувшиеся на всю кушетку. Арсений тоже смотрит. Но больше в глаза, на губы и на чёлку. И что он там высматривает? Чистосердечное признание? Ну, кроме того, что вчера я не был с Ильёй, Михой и Юркой, есть у меня одно. Я нахуй просто тону. В данную секунду. В цвете твоих глаз и тебе. Ёбаный в рот! – Антон, – разрывает Арс тишину. Ну, как тишину. Их тишину. Баба Рая хоть и перевернулась на другой бок, но продолжает храпеть. – Называй меня Шаст, мне так привычнее. – Шаст, ты пойдёшь, может? Я не очень комфортно себя чувствую, когда на меня так пялятся... – Сам виноват, – бросает Антон, повинуясь. В чём виноват — не уточняет. Остаться хочется до одури, но он потерялся сам в себе и хочет разобраться с этим наедине. Да и подрочить нужно уже прям полчаса назад, а то кажется, что член щас отвалится к ебени матери. – Дай свой номер. – Это ещё зачем? – Арсений действительно возмущён. – В благодарность за то, что трусы синие принёс, а не с машинками, – если бы Шастун хоть немного подумал о том, как это бесцеремонно и охуевше выглядит, он бы так не сделал. Но он не подумал. Просто вытаскивает мобилу, вбивает имя Арсений и выжидающе смотрит. С видом «Боже, за что мне это всё, я же просто приехал сфоткать ротонду и Площадь Победы» Арс всё-таки диктует телефон.

* * *

Шастун выходит из больницы и снова решает прогуляться до дома. Ему Воронеж кажется... красивым? Май — такой шикарный месяц, ещё нет изматывающей жары, но уже можно гонять в футболке, совсем скоро всё зацветёт и к визуальной красоте добавятся ещё и запахи сирени, черёмухи, а больше он и не помнил названий. Блять. Он определённо влюбился. И почему это не пугает? Почему он настолько охуенно себя в данную минуту чувствует? Не нужны никаких часы и дни размышлений. Он стопудово бесповоротно влюблён. Ох, чёртов стояк! Успеет ещё погулять. Парень заскакивает в первую же маршрутку и спешит домой. Весь вечер он держит себя в руках максимально, гипертрофированно интересуется рабочим днём мамы, болтает с дядей Олегом, продолжает обнимать и нежить к её удивлению бабушку и даже вызывается сам выгулять Снупи. А всё только затем, чтобы не надоедать Арсению, чтобы он успел хоть немножко соскучиться до завтрашнего утра. Потому что сам Шаст уже волком воет. Он влюбился. Так быстро и так сильно. Он пытался влюбляться в одноклассниц или девчонок со двора всё своё отрочество, но это вообще никак не шло. Потом он действительно влюблялся пару раз в друзей и один раз в учителя физры, но на первом же этапе осознавая, что никогда в жизни им не признается, даже если его распнут. И он научился жить с этим. Влюбляясь в актёров или футболистов, он просто шёл к девицам, которые были не прочь взять в рот, и закрывал глаза... Арсений... Он другой. Он ничем не показал это, но Шаст чувствовал подсознательно. Он другой. И с ним может быть получится совместить? Улыбаясь себе под нос, как последний придурок, Антон возвращается домой, моет Снупи лапы и выпускает в зал родителей. Не успев спрятаться в своей комнате, чтобы написать смс-ку, ведь он терпел больше пяти часов, парень слышит крик матери: – Антон! Как ты выгулял собаку? Иди сюда, срочно! – Что случилось, ма? – Ты где витаешь-то? Снупик не посрал на улице? – А я чего-то не обратил... — Не обратил он, иди убирай теперь. Убрав какахи пса, Антон, наконец, запирается в комнате, включает настольную лампу и пишет: «Спокойной ночи, Арсений. Все эти часы думал только о тебе. Жду завтра» Нет! Отпугну. Стирает второе предложение. Нет! Теперь они на связи, а если он напишет, что не надо приходить завтра... Не смертельно, но будет обидно. «Арсений, спокойной ночи» – это и улетает собеднику. Он не ждёт ответа, не ждёт, не ждёт, точно не ждёт. Настолько не ждёт, что спустя только полчаса тишины, идёт в душ. А по возвращении читает: «И тебе сладких, Шаст. Что это вообще такое – Шаст? Не отвечал долго, мылся, тут на этаже есть душ, херовый, но есть. Спасибо за щётку и полотенце» И это я боялся писать больше одного предложения? Антону кажется, что его лицо сейчас треснет от улыбки. Захотелось визжать и дрыгать ножками. Но он просто утыкается лицом в подушку и делает «Аааааа!», чтобы родные не сбежались и не начали набирать психдиспансер. «Шаст – это моя фамилия, Шастун я. А твою, кстати, я не знаю» Арс больше не отвечает, но Антону за сегодняшний день и так хватило эмоций на полжизни вперёд.