Перевоспитать Клауса Ягера. II часть.

Когда время перевалило за полдень, из избы священника, на мгновенье одно, показался Ягер - запыхавшийся, будто загодя гнал ни одну версту верхом, глаза с рябиновыми прожилками от усталости. А высунулся, на одном выдохе: - Воды неси, скоро уже. И юркнул обратно, Ивушкин и рта не успел раскрыть, только уловил его запах. На том и готово дело, дверь хлопнула у него перед красным носом, а из-за нее ворчливо: - И хватит уже пить! С полуночи не просыхаете! Николай выдохнул, поглядел на белого, как полотно, Федора, не то трезвеющего, а не то и наоборот. Что правда, то правда - пили с ночи, покуда Федьку по иному в себя привести невозможно было, шатался как черт с телеги. - Ну? Нет еще? - Федор кое-как сел, под ним чавкнула лужа недавно прошедшего ливея слепо шарил вокруг руками, гадая, не осталось ли еще глоточка горилки. - Говорит, скоро. - Эх... Роды у Анны начались после вечерни. Федор привез ее на телеге - орет девка, матом благим орет, а муженек скачет вокруг нее, как не в себе. Перебудили всю округу, на той же телеге приволокли Гаяну, а нерадивого отца да Ивушкина в чем мать родила выставили за дверь. - Чего ж она не кричит? Доселе кричала, в теперь нет, - Федор поднялся, в лицо глянуть страшно, - жива ли? Коль, чего ж Нюра не кричит? Федька, будто и не пил вовсе, вдруг скаканул на крылец, Ивушкин едва ухватил его за шиворот: - Ну дурак ты, в самом деле! Беду не кличь, курья твоя голова! Поди, воды принеси, папаша. Всяко пользы будет больше, чем ежели ты громче Анны орать станешь. С оконца маленькой спаленки донесся жалобный, протяжный стон, будто кто соловья спросонья подстрелил. Федька, опомнившись, удрал к колодцу вприпрыжку, только ведра звенели. Ивушкин покачал головой, закурил. Тоже мне, батенька. Сам дите дитем. Хорошо хоть, Анна - славная бабочка. Тихая, нежная, а чуть что и скалку в руки взять может, по хребтине отходит только в путь. Доселе, Николай о детях не думал, а маленьких, тех, что у мамки титьку ищут, и навовсе близко не видал, не доводилось. Об отцовой доли не мечталось... Вспомнились рыжеватые глашкины мальчишки, с веснушками и кривыми улыбками. Видно, других сыновей Бог не даст... Может, оно и хорошо, и лучше, что так. Нравом он, Николай, не вышел. Груб да тяжеловат для детской ласки. Вот Ягер, который в свое время кровь ложками цедил, оказался зараз добрее. Ему хватало и мудрости, и смирения, да и силы у него, видно, побольше будет. С таким, пожалуй,и нехватка материной ладони не присказка. С этим не страшно... В доме их, право дело, места маловато, так эта беда поправима. Сколотить кровати дитю - дело нехитрое, а там сарай в пристройку переделать - одну весну только и надобно, чай, не безрукий. А Ягер с попом вон, пусть учат, у него, у Ивушкина-то, два класса и коридор. В сказки он не верил, умных книжек не читал. Ему бы попроще что. - Правильно думаешь, глазастый, - из дома показалась Гаяна. Понева у ней была в, кровавых разводах, видно, вытирала руки после чужих родовых мучений. - Ни об чем не думаю, - буркнул Ивушкин. - Так ежели и не думаешь, тоже правильно. Все равно у тебя думать, касатик, как не крути, а все дурно выходит. Вот же ведь ведьма старая. Годов как у зайца теремов, а язвит точь-в-точь молодуха. Такую и мертвою водой молчать не заставишь. Гаяна выплеснула грязную воду, поджарой, загорелой, замызганой по локоть рукой смахнула едкий старушечий пот. Поглядела в хмурое, серебряное дождем небо. - Чего ж там? - Ивушкин кивнул в сторону избы. Знахарка швырнула себе на плечо платок: - А сейчас сам узнаешь. Только выговорила, во все окна разлился младенческий плач. Мал клоп, а ревет как медвежонок. Ивушкин от неожиданности глупо подскочил, цыгарка выскользнула, обожгла руку. - Не дуй, само заживет, - старуха криво улыбнулась. - Все то ты знаешь, - Ивушкин поднялся на кпылец, стопнул с сапог грязь. - Сердце же у тебя зажило. И тут тоже заживет, - Гаяна миролюбиво, по-матерински похлопала его по плечу, Крестили через три недели, на Николаев день. По святцам и нарекли. Крестной матери не нашлось, а вот в кумы взяли Ивушкина, потому как Клаус мягко, как умел, отказался. В православную веру так и не перешел, крещение не принял, а стало быть, не положено ему. Николай не спрашивал как и почему, знал, что Ягер не ответит и душу ему не бередил. Даже согласился на крещение надеть белую, с полушалком рубаху, а чувствовал себя распоследним идиотом. Когда Димитрий протянул ему младенца, Николай навовсе чуть не отскочил, налетел только на ладонь Клауса позади. Сразу обдало теплом, сразу стало легче. - Ну кто из вас ребенок? Ты али он? Держи, осторожно, он тебя не укусит, - Клаус коснулся его локтя, помог дитю устроиться на громоздких ладонях крестного. На руки будто положили едва весомый пуд шелка и кружева с голубыми, как озера глазами. Николай краснел и бледнел одновременно, но что-то внутри него трепетало. Ежели в мире может уродиться такое чистое создание, стало быть, не все у людей так дурно? Стало быть, не вся земля кровью залита? Затылком ощутил, как улыбается Клаус. Почему-то он всегда чувствовал, улыбается тот или нет, спит или просто дураком прикидывается, томиться али млеет. Кожей, руками, нутрянкой чувствовал. И более ничего на этом свете не желал так, как делить с ним все пополам. Все с ним пополам поделить, все горести, все зло земное, все счастье, все деревья и все времена года, покосы, лодки по весеннему каналу, изморозь на слюдяном оконце, виражи часовен и красные маки летом, молоко и краюшку хлеба в поле, темные ночи и белые дни. Все, чем жил и об чем думал. Все бы ему отдал. Все до конца. У жизни река-то изгибистая, нравная. Такая и не заметишь, как унесет. - Коль, спишь? - Так и поспишь с тобой, когда ты мне в ухо шипишь. Молчок. - Да говори уже. - Я там дело плохое сделал. - Чёрной кошке дорогу перешел? - У соседки куст черешни срезал нечаянно. Веточку одну хотел, а он возьми да обломись. Не весь, конечно... Да только все равно... Неудобно. - И что ж? - Ты соседке скажи, что у нее это... Забор подгнил и черешню того, свалил. - Угу. Сказать соседке, что забор ее ночью ее же черешню к нам в сад перенес. Нечаянно, с кем ж не бывает. - Ну Коля.. - Скажу, что мужики пьяные шли к бабам, вот черешню и стриганули, женино сердце задобрить. - Ага, ну это хорошо... Коля? А я там еще вишню видел... Ничейная, поди, так я место раскопаю... И яблони там, на окраине, где в прошлом году сарай сгорел... Тоже, поди, запросто так стоят...