Перевоспитать Клауса Ягера. II часть.

Димитрий впервые за долгие, долгие годы гляделся в зеркало, и с сырого его лица – как смерть выпитого – сыпались острые взгляды, полнившиеся какой-то отрешенной решимости. Как идущий по черным болотам человек, он думой, словно ступой, ощупывал почву, морщился себе в отражение – одно мгновенье – обвел сухой ладонью лицо и сдернув с себя обыдню, накрыл ею зеркало. В печной кипела вода – Гаяна, не проронив ни слова – обтирала пол, и украдкой, зло смахивала грязным рукавом пыль. Поглядев на Димитрия, она выпрямилась и прошипела: - Куды еще тебя черт, полуночника, несет? Димитрий не ответил. Неверными шагами подкрался к горнице, заглянул – Ивушкин в изголовье кровати, чернее черного, то и дело тянул к сухим губам немца ладонь, ощутив слабое дыхание, отступался, ронял голову на руки и тихо, по-собачьи скулил. Он слушал хлябающее дыхание, свистящее, будто лошадиная стренога. Грудь немца по выдоху поднималась нехотя, едва только тронет и вниз тянет сызнова. Николай стягивал под ним подушку и менял рубашку, голова Клауса притом откидывалась назад, тогда кровь падала Ивушкину на плечо. Он шатко дрожащими руками опускал его обратно, крыл зипункой и снова сидел. А как увидав священника, оскалился вдруг, такая злоба его толкнула, что и силы воротились. Подпрыгнул он как вдаренный, в два единых шага оказался рядом, вскинулся: - Что уставились, а?! Живой он! Понятно?! Живой! Это еще чего-сь?! Ну, снимай энту дрянь, до чего руки у вас дошли, поганых! Он рванул с зеркала черное полотно и принялся топать ногами, по обросшим щекам, стертым и влажными, болтались у него злые слезы. Топтал и топтал, покуда Димитрий не ухватил его за плечи да не встряхнул, как силы были: - Будет уже! Будет…сядь! Швырнул Николая на лавку, отряхнулся. Смерил Ивушкина взглядом, завесил зеркало обратно и шагая к порогу, проговорил: - Приду…Дверь не запирайте. И ушел на том. Гаяна молча проводила его взглядом, поднялась, через окно выплеснула грязную воду. Николай, не сказав ни слова, постаревший вдруг и бледный, шаркая ногами, как старик, прошел в горницу, уселся на прежнее место, склонив голову. Временами, немец на короткие, сухие, безжизненные минуты проходил в себя: - Не рассвело ли? – едва шевелил губами, - мне б до утра только... Коль...Ты слышишь? - Молчи уже. Холодно тебе? – Ивушкин накинул немцу на ноги полушубок. - Оставь. Мне уж все одно…доигрался, - Клаус слабо улыбается, и снова впадает в небытие, мечется по подушке, как бесноватый. Временами, содрогаясь от кашля, он ронял на серую наволочку окровавленную слюну, стенался, всхлипывая: - Больно мне что-то, ажник дышать сил нет…Коля? Ты рядом ложись, я спать буду…А ты рядом… И снова тишина. Рубаха у немца, как клюш, будто из речки, знай-отжимай. Николай боялся отвести от него взгляд, в одно время как и боялся глядеть – лицо немца каменело, наливалось желтоватым воском. Конечности постепенно холодели. На страх свой, откидывал Ивушкин покрывало, глядел на коченевшие ступни – из Клауса утекала жизнь, он весь становился посмертной маской. - Ну не дури ты, не дури., - тихо говорила Гаяна, - выйди, покури…Я зараз побуду. Иди, иди. Погляжу. Ивушкин, сверкая злобой, процедил: - Неужто ты, ведьма старая, ничего сделать не могешь? В это мгновенье он весь порос злобой, как бурьян по весне. До зубовного скрежета ему хотелось прибить старуху. И попа за компанию. За то, что ничем помочь они не могли. За то, что димитриевы молитвы гроша ломаного не стоили, а иначе как такое могло приключиться? За то, что Гаяна сейчас с бабьим сочувствием на него глядела, нисколько не обидевшись. За то, что сам он в дурости своей ничего не заметил. За то, что они были живыми. Старуха криво улыбнулась, присела. Заговорила: - Твоя правда. Энто все дело старое. Болезнь, то бишь старая. Я-то еще по тому мясоеду поняла. Ишо, когда энтот…богоугодничек вот мне его приволок. Я его, голубчика, выходила, как могла… Да вот…С таким ударом-то…Куда уж? Да и ты вот…Нагрешил. А что я? Что травы да корешки знаю, где ж тут колдовство? Он, болезный, только на ноги поднялся, дышал из рук вон плохо, дурно дышал. Жить не хотел. Потом тебя вот…, - она смерила Ивушкина взглядом, - повстречал, сердце и забилось. Сердце…Оно ж еще и не то может. На время, а времени человеку отведено строго. С таким, как у него, долго-то не живут. Что? Думаешь, вру? Не вру. Просила я этого черта, паскудника – вези в город, там в этом разумеют. А он мне – против воли не повезу. Ишь, святоша! Вот тебе и весь сказ. Иди, Николай, выйди. Не надо ему тебя таким видеть. Ступай, говор! Воды ишо неси, светает не скоро, ночь долгая будет. - Да что ж ты, проклятая, мне ни словцом, а?! – взревел Ивушкин. - А ну не шуми! Не сказала, значит, так надо было. Он так захотел. Перед тобой еще ответ мне держать?! А ну ступай, - Гаяна поднялась, насела на Николая грудью. Глаза ее вспыхивали и гасли, точно лампа в сырой день. Шевеля темными губами, она вытолкала Ивушкина на улицу, хлопнув дверью, - иди давай. Воду неси! Николай, шатаясь, спустился вниз, на крылец. Прижался лбом к припаду прошлогодних кизляков, замер. Голова его аки перестрелянная – гул в ней, колокольный набат, глаза открыть больно. Под его тяжелой поступью тоскливо скрипели доски, он ногтями скреб грудь, до крови, и взгляд его делался пустым, как у мертвеца. - По что ж вы меня на войне не положили, а? Куды мне теперь? Он пьяно оттолкнулся, и стал продвигаться к ручью. Под ногами у него хлюпала обданная дождем земля, и ноги у него тут же сделались сырыми – он вышел, не обув сапог, в одни полушалках. Да и куда тепереча об них? Много ли теперь ходить… - «Нет…хватит уж с меня, довольно. Находился…Ни по чем не стану. Хватит» Он похлопал себя по карманам, сунулся за табакеркой, но ладонь его уперлась во что-то теплое, деревянное, знакомое, как материн голос. Сердце его дрогнуло. Теплая деревянная рукоять финки – той, что она размахивал надось в лесу - послушно легла в ладонь, будто бы и была в ней всю жизнь, как дите в материнской утробе. По лицу Николая пробежала темная волна - решение он принял на духу, словно свежего воздуха глотнул во время знойного июльского сенокоса. Он разорвал горловую рубашку – она будто бы душила его. Потом неведомая сила толкнула его в спину, наметом вынесла на весеннюю слякоть по реке. Николай больно ударился обнаженной головой о камень. Заскрипел зубами, откинулся, снова ощупал нож. Кубыть, так оно и должно? А по что иначе? Нет, без Ягера горькая будет ему жизнь. На такую жизнь в голодный год за мешок картошки никто не позарится. А Ивушкину и терять больше нечего. По-людски пожить не удалось, так могет, что помереть по-людски удастся? Обнадеженный этой мыслью, Николай глубоко и до странного облегченно вздохнул, поднялся, стал спускаться к ручью. Нож надежно лежал в его кулаке, Ивушкин до боли сжимал дерево в тех местах, где оно немного припустилось и рукатное лезвие теперь выглядывало из неглубокой борозды. Зачерпнув воды, когда на мостках студеный ручей хлынул ему под ноги, Николай невольно улыбнулся, вспомнив как однажды в такую же ночь вот пришлось ему идти за водой, опосля федоровых именин. Знамо дело, что выпито у него было дай Бог каждому, ну он на этих самых мостках и растянулся. Кряхтя пытался подняться, да куда там – ноги у него сделались, как у тряпичной куклы. А за его спиной заливался звонким смехом Клаус. - Чего гогочешь…конь ты р-р-р-ябой…ик…А ну давай…вытаскивай меня отсюда. Немец, по-прежнему хохоча, на ослабевших ногах спустился к Ивушкину, абы как протянул руку, и свалился рядом. Теперь уже смеялись вдвоем, до коликов в животе. А позже, под строгим взглядом Димитрия, сидели у печки, хихикая, ни дать ни взять – нашкодившая детвора. Николаю казалось, что теперь от прошлых их делишек его отделяли годы, десятилетия. Как будто кто-то начал читать, да и бросил на середине. Захлопнулся корешок у Ивушкина под носом, и был таков. Ветер менялся. Небо готовилось на рассвету, и над лесом поднялась ранняя птичья стайка. «Черный ворон, что ж ты вьешься Над моею головой?» Николай поддевал мокрым носком сыру землю, расплескивая воду с ведер. Сухие губы в полсилы тянули: - Ты добычи не добьешься. Чёрный ворон, я не твой. Что ты когти выпускаешь Над моею головой? Иль добычу себе чаешь? Черный ворон, я не твой. Он поднялся по ступеням, в передне поставил ведра и уж было потянул дверцу, как по каленной, разбитой дороге вдруг зажелтился странный отсветок, подбирая клубившийся туман. Возница, чуть кривленная, упряженная парой гнедых, грузно шла по растянутой почве. Остановилась зараз у ступеней, рвано скрипнув. Николай тут же, хучь, что в сумраке, признал – старостова кибитка, али глаза зачернели. Она, как есть, она. Из нее легкой ногой выскочил Димитрий – это Ивушкин понял по сверкнувшим его глазам - ; за ним неуклюже кряхтя, вывалился еще один человек, худой и маленький, одетый во что-то белое – зияло, как снег на грязи. - Добрый вечер-с, - у белого человека оказались такие же белые, маленькие зубы и только по одежке, Ивушкин сообразил, что перед ним врач. Руки он не подал и ничего не разобрав, остолбенело хлопал глазами. Доктора, однако же, это ничуть не смутило. Он на каблуках повернулся к Димитрию: - Ну-с, где больной? - Проведу. Идемте. Свет сгинул так же быстро, как и появился, Николая швырнуло обратно в сумрак. Конюховская лампа потухла. Димитрий и доктор поднимались в темноте. Лошади встрепетнулись, стренога выпрямилась, и кто-то плюхнулся на землю большими ножищами в высоких, охотничьих сапогах. Димитрий уже отворил дверь и свет с горницы пролился наружу, Николай разглядел перед собой Владимира. Кровь, ошалев, бросилась ему в лицо, он было шагнул, вспыхнув и позабыв обо всем, как из светлицы донесся рваный стон. Плюнув, Ивушкин взбежал по ступеням, оставляя за собой мокрый след. - Воды-с нагрейте. Прокипятить, обернуть и подать мне. Самим не входить, мне там ваша зараза не в надобность. И чтобы тихо. Голубчик-с ваш больно запущенный, - доктор, брезгливо водя ноздрями, просунулся в дверь, передал Гаяне сверток медицинской марли. От него дыхнуло спиртом и чем-то еще горьковато-кислым, как застоявшейся в жаре полынью. - Гродов, - окликнул его Владимир. Он сидел на низкой лавке, у двери, жевал пухлые, красные губы и грузно дышал. Доктор тут же оброс кислой миной, как будто у него разом заныли все зубы, растеряв всяческое свое лицо, будто уменьшился – так сильный господствует над слабым. Николай знал эту их привычку и видно ему было без всяческих прикрас – докторишка старосты боялся до сипоты. - Подохнет, - староста поднял тяжелым прищуром взгляд, - я тебя с сырой землю достану, так и знай. Гродов замахал в воздухе по-козлиному вытянутым подбородком, нервно оправил сюртук и снова скрылся. Ивушкин оттолкнулся от нетопленной лежанки, зачем-то прошел к дверце, остановился, пережевывая губы. Прислушался. Гаяна, прокипятив инструмент, обошла его, задев подолом, передала, как велено и молча села на лавку. Все снова замерло – слышался лишь слабый кашель, стук скальпелей об жестяночный поднос и ворошение старостовых брюк. С мучительной гримасой он беспрестанно тер красной, широкой рукой ногу, близ толстой голени, и морщился будто от боли. Потом кое-как поднялся, тяжко вздохнул – на грудь ему будто что-то давило – пошарил рукой под рубашкой, спахнув нарядный воротник и кивнул Димитрию: - Обойдем, потолкуем. Оба вышли – Димитрий, глубоко задумавшись – и староста, сильно хромая на ногу, переваливаясь с пятки на пятку. За ними скрипнула входница. Спазма волчьей хваткой взяла Ивушкина за горло – он мерил горницу шагами, сновал от окошка к дверце. Замирал, слушал и снова ходил. Гродов высунулся еще раз – снова попросил воды. Меж его головой и косяком двери Ивушкин увидал Клауса – голову его удерживало странное, диковинное приспособление, дудочки вели к груди, рядом - молельный столик, на нем мутная бутыль и ворох кровавых марлевых стекон, жестяной поднос с докторишкиными цацками. Рот немца широко открыт – из горла выглядывала трубка, шея туго завязана, словно у гнедого стремя. Николай задрожал, когда увидел, как Клаус беспомощно и слабо шарит ладонью вокруг себя, словно ищет кого. Ивушкин поспешно отвернулся – до того защемило у него сердце, и повело его куда-то в сторону. Гаяна едва зараз успела подхватить его. Ворча, вошла в кухню, сунула в руки Николаю жестяную кружицу с чем-то горячим. Не спросившись, он одним залпом выпил – нутро обожгло, как огнем, полыме бросилось в горло, а Ивушкин никакого вкуса не ощутил. Не услышал он и того, как вернулся Димитрий, осторожно похлопал его по плечу: - Иди. Погутарь. Есть об чем. Ивушкин рад был бы сызнова зайтись злобой, но почему-то ничего не почувствовал – злость, как и другое все, было от него далеко. Однако ж, идти он не собирался и не пошел бы, если бы не услышал крик немца. Тут, не сдержав, вскочил, вышвырнулся на холодный воздух, рвано задышал, и чуть было не налетел обеими ногами на Владимира. Тот сидел на крыльце, нахохлившись, как большой воробей, втянув голову в ворот. Рассветало. Над займищем бросались в небо утиные стайки, выкрикивая гортанные трели. Где-то поодаль реденько звучали топоры, в воду бросали челноки – шли ставить сети. - Дай закурить, - с хрипотцой проговорил Владимир. Ивушкин нащупал табакерку. Закурили. Ветер переменился, и рано погнал дождь, за рекой прогремел гром. Староста поглядел на небо - его некрасивый и высокий лоб заволокла испарина, и теперь поблескивала в утреннем сумраке - бросил цигарку, и бочком поглядывая на Николая, заговорил: - Ты вот что…ежели как…я своей дуре деньги оставил. Ты завтра, как завечереет, к ней пойди, я ее упредил. На хлеб хватит, а с умом ежели… Он помолчал с минуту, крякнув, продолжил: - В город его повезешь. Лекарства, какие надобно, выпишешь. Об этом я тоже упредил. Пущай Гродов тепереча за ним глядит. Хучь и тварь человек, а дело свое знает. Да вот еще что…Анна моя с Федькой, друзьячком твоим, спуталась. Дура брюхатая. Думает, отца в дураках оставила. Пущай женится на ней теперь, приданным не обидим. Ивушкин выдохнул дым в воздух, нахмурился: - Зараз не пойму, об чем ты мне это все гутаришь. - А тебе и не надобно. Ты, главное, запомни, что сказал. Там разберешься. Дверь за ними скрипнула - покон, как не видал этот порог такого количества судеб за единую ночь. Гродов надевал на себя брезентовый дождевик, зябко ежась на утреннем холоде. Ивушкин подскочил, но доктор мягко махнул рукой: - Жидкость у вашего голубчика-с в легких скопилась, от того дышать не мог. Кровь-то она бьется, а тамоча преграда. Ну да не страшно, выживет. Камфоры впрысните ишо, часа через два. А к концу месяца ко мне пожалуйте – я адресок под печурку поклал, милости просим… - Ну хватит языком чесать, раз дела приделаны. Поехали, - Владимир сконфузившись чего-то, стал проталкиваться в возницу. Оступился нечаянно, и такая у него пронзилась боль, что на глазах выступили слезы. Он на мгновенье повернулся к Николаю, будто хотел что-то сказать, но поглядев, махнул рукой и уселся в тарантас. - Чего с ним, а? – Николай ухватил Гродова за рукав. - Ах, благодетель наш…Владимир Федорович…ай какая болезнь, ай…Подагра у него, сепсис. Гляду, как бы недельку-то протянул, - зашамкал Гродов, но в глазах у него не было ни капли сочувствия. На том и уехали. Ивушкин, глубоко вздохнув, через сенцы вернулся в дом. В светлице Гаяна наводила порядок, выбросила все отлаженное, протерла все рамы камфорным спиртом. Димитрий спал на лавке – на плечи ему была наброшена старухина шаль. Николай осторожно подкрался к немцу и вглядываясь, нежно ощупывая взглядом, не веря глазам. Как если бы во сне – щеки у немца выправились будто бы, вернулся розовато-светлый оттенок кожи. Открытая грудь его вздымалась тяжело, но ровно. Ивушкин легонько дотронулся до его руки – пальцы его были теплыми, как у маленького, которого мать отняла от груди. Он так же осторожно ощупал ступни, выдохнул – живые. Смертные пятна сошли, будто ничего и не было. Гаяна деликатно вышла из светлицы, прикрыла дверь. Через полчаса в доме повеяло свежим печным хлебом. Вдохнув, коснувшись лба немца губами, Николай вытер соленые глаза – в чистую простынь бросились, обгоняя друг дружку, несколько крупных его слез. К вечеру наведался в дом Димитрия Федор. Пришел, сел возле двери, стянул шапку и сказал: - А староста-то наш помер. Отец Димитрий, за тобой пришел. На отпевку кличут. Пойдешь, али как? Димитрий молча перекрестился на образ, наскоро умылся и вышел во двор. Федор выпил поданного Гаяной молока и вдруг, разрумянившись, сказал Николаю: - Владимир Федорович перед тем как почить-то...Нас с моей Нюрой благословил и дом ей отписал. Дитю есть, где родиться тепереча...Тепереча жить начну. На свадьбу всех созовем, как сорок дней минут. А сына по тебе, Коль, назовем. Пойдешь ко мне в дружки, а? И не дожидаясь ответа, выскользнул за дверь. Со светлице слышалась слабая возня, и вдруг осипший за то время голос: - Бабушка...А налей-ка и мне молочка. Пить дюже хочется.