Times Pikayune

Войдя в квартиру, Миша быстро разделся, с замахом бросив ни в чём не повинную куртку на банкетку в прихожей, и ярость, клокотавшая всю дорогу, немного поутихла. Поспешно миновав гостиную и, только оказавшись в спальне, он смог выдохнуть. Небольшая комната была чиста. Только порядок был не естественным. Как в музее, где страшно ненароком чихнуть. Такая навязчивая мысль редко приходит в голову к людям, находящимся в жилом помещении. Каждая вещь стояла на своём месте. Наличие, а точнее отсутствие пыли можно проверять в белых перчатках. Кровать аккуратно заправлена – на покрывале ни одной складочки. Единственным живым акцентом было окно, открытое из-за жары и казавшееся поэтично неправильным в этой обстановке. Прохладный ветер сквозняком залетал в него, путаясь в бледно-зелёных шторах. Металлический холодный блеск насмешливо въедался в мозг, а лёгкая, тонкая ткань несуразным пятном выделялась в комнате. Брюнет отвёл от неё взгляд, который переметнулся на фотографии в рамках, строгим рядом воздвигнутых на поверхности комода. Некогда яркие, искрящиеся моменты, запечатлённые на них, обесцветились. На одной из фотографий Кэт стояла с Таймсом лицом к лицу, держа его рукой за гребень и переплетясь пальцами с шишечками уложенной гривы. Его украшала жёлтая розетка победителя, её – счастливая улыбка с оттенком приятной усталости. Из-под шлема выбилась прядь растрёпанной чёлки. Динамичное фото казалось простым и домашним. На другой, Миша увидел, как он победным жестом держал в руке связку ключей от квартиры. Их новой квартиры. Что главное – собственной, пусть и купленной не без помощи родителей. Кэти обнимала его со спины и широко улыбалась, прижавшись к нему щекой. Вверх по пищеводу поднялась тошнота. Стало дико стыдно за свою выходку перед Джаредом, мотивированным состраданием. Единственное, о чем мог думать Миша в тот момент, так это об эгоизме и собственной ревности, которая никогда не ощущалась в подреберье, как тогда. И плевать хотелось на всё. Продать Тима из глупой мести, детской обиды, как на младшего братика или сестрёнку, которым родители уделяли больше внимания. Ему следовало вовремя вспомнить, что девушка с конём стали спевшимся дуэтом, к тому моменту, как и он занял прочное место в жизни Кэт. Пара шагала в ногу, и брюнету пришлось подстроиться в их обоюдный ритм, в некоторой степени даже смириться с тем фактом, что у него есть равноправный сожитель в сердце подруги. Даже чуть-чуть, самую малость значимее его, думалось Коллинзу. Отношение к этому факту не было равнодушным, просто ревность девушки к коню – это не то, к чему готовила жизнь этого молодого мужчину. Получалось лишь абстрагироваться от этой сферы по мере возможности, так чтобы никого не обидеть и не обделить: сухо интересоваться последними новостями, присутствовать на соревнованиях, но уклончиво отказываться от прогулок и рутины тренировочных процессов, ссылаясь на работу, усталость и сотню других всевозможных причин. Расплачивались с ним той же монетой. Их сожительство можно было назвать взаимовыгодным и мирным. Миша чувствовал себя влюблённым и любимым, получая худо-бедно внимания и заботы, но с неограниченной свободой дышать полной грудью, поэтому так и не научился считать дни. Сколько прошло? Два года? Три? Кэт не хотела детей – всё её внимание было сосредоточено на четвероногом копытном, а брюнет просто об этом не думал. Сейчас в руки мужчины свалилось полутонное детище, неразумное, несамодостаточное, и Миша должен справиться с этим без связующего элемента. Испугавшись, он подумал, что при желании кто-то вроде Джареда сможет «прочитать» это злосчастное животное, но страх отпал сам собой – да, они по одну сторону, но вовсе не перекликающиеся звенья разорванной цепи. Подавив в себе желание упасть на кровать, как есть, а именно в мокрой верхней одежде, Миша начал ритуал подготовки ко сну с привычной тщательностью. Однако провалиться в сон не удалось – он долго ворочался, терзаемый совестью. Пульсирующие в висках мысли метались по диаметрально-противоположным полюсам. Стоило ли прислушаться к умудрённому Джею или же вообще бросить всё на самотёк. Как бы то ни было – ситуация в кухне получилась нелепой. Изнурённый дурными размышлениями о крайностях и перспективах брюнет забылся тяжелой и недолгой дрёмой. Проснувшись раньше обычного – это означало совсем рано для такого жаворонка, как Миша – мужчина почувствовал влажную скомканную простынь под собой и непередаваемую боль в горле. С трудом сглотнув, повернул голову в сторону открытой форточки и обругал себя последними словами. За окном всю ночь шелестела падающими каплями форменная слякоть, сопровождаемая сквозняком в приоткрытое окно. Когда в черноволосую голову снизошло осознание повышенной температуры, Миша мысленно поставил себе твёрдую «пятёрку» по пятибалльной шкале собственной глупости. За окном светлел горизонт, но бледное светило терялось в окружавших его облаках. Их неподвижность создавала иллюзию монументальности, но рваные края, сквозь которые пробивалось величественное сияние солнца, напрочь ее разбивали. Резкий рывок с постели, перед глазами поднялась чернота. Лишь смутно на краю сознания воспринималась красота, развернувшаяся за двойным стеклопакетом, когда вскочивший брюнет поспешил закрыть окно. Машинально поправил несносного зелёного цвета штору и удалился в гостиную в поисках аптечки. Под шум закипающего чайника, к нему вернулся вчерашний мысленный диалог, заставляя его поперхнуться новыми упреками блюстителя внутренней гармонии. Запив водой две таблетки обезболивающего и жаропонижающего, он залил кипятком порцию порошка, значившегося как «от гриппа и простуды», и с чашкой в руке устремился в гостиную к ноутбуку. Мужчина не был уверен, что именно он ищет. Да, теперь он знал с какой стороны подходить к лошади и максимально обезопасить себя при работе с ней, даже под каким соусом эту самую конину подавать, но нигде чёрным по белому не было прописано, как же залечить душевные раны того, кто не в состоянии объяснить, где болит. Коллинз вспомнил, как на долю секунды он перехватил печальный взгляд лошади, прежде чем отвлечься на звук чужого голоса. И ничего не смог в нем разобрать, кроме молниеносно затопившей тоски. От большого количества новой информации снова застучало в висках. Миша уже железобетонно решил, что непременно поедет в Лоуренс, как только полегчает, так сразу. Но с какой целью, сказать не мог. Извиниться? Присмотреться к Тиму поближе, опробовать теорию на практике? Но в своем намерении он был твёрд и непреклонен. Миша рассудительно окинул комнату тяжёлым взглядом – голова отчаянно кружилась. Вся по периметру комната полнилась всяким хламом: разбросанные футболки, рубашки и носки, разной степени испачканности, картонные коробки из-под пиццы на дубовом кофейном столике, у которого была расколота одна из ножек, свободную поверхность комодов заняли чашки, тарелки, столовые приборы, упаковки от продуктов. Дополняли композицию книги и журналы, посыпавшиеся с развороченной книжной полки в углу. Третью неделю кавардак не покидал жилище, с того момента, как стало известно о пожаре. Уют разбился вдребезги, когда разбуженный ночным звонком Миша стал мерить шагами комнату. Накатывающая и резко вырывающаяся наружу злость породилась бессилием и усталостью. Хотелось крушить, ломать, рвать, разбить кому-нибудь лицо и послать к черту рухнувший мир, но слёз не было, и стало подкрадываться мерзкое чувство собственного неправильного равнодушия. Молниеносно оказавшись возле стеллажа, мужчина выудил с полки один из томов «Войны и мира», который хранился в двух экземплярах с разными переводами и с завидной регулярностью цитировался даже в будничных диалогах. Чертов пацифист. Дурацкая смерть альтруиста. Казалось, от грохота зазвенело в ушах, вздрогнул пол – килограммы макулатуры разлетелись в радиусе нескольких метров. И словно лопнувшим небом накатила истерика – брюнет заплакал, уткнувшись лицом в переплёт издания. Он принял еще аспирина, сменил постельное белье в спальне на чистое и лег, чтобы погрузиться в глубокий исцеляющий сон. Ну почему? Какого чёрта? Пыталась ли она понять, за что любить людей? В кошмаре он видел табун скакунов. Нечёткие от быстрого движения, но ослепительно яркие, пламенные, горящие силуэты лошадей. Он находился в самом эпицентре этого движения, задыхался, и был бесконечно далеко от них, смотря, как бесстрашная девушка восседает на том коне, что с белым пятнышком на носу. Их сердца сплелись самыми сокровенными тайнами, и теперь, неслись в ночи, врываясь в Мишины видения, будто имели на то право. Проснувшись средь ночи, брюнет в порыве поднялся, и везде зажёгся свет. Кости и суставы ломило, но не обращая на это никакого внимания он с неистовой накопившейся энергией принялся вычищать зал. Движения были лихорадочными, крайне поспешными, словно от скорости уборки, по масштабам не уступающей генеральной, зависела его жизнь. Два больших мусорных пакета мгновенно наполнились содержимым, и как есть, в тонкой хлопковой футболке и спортивных домашних штанах, фигура выскочила за дверь под бушующую непогоду. Дождь хлестал наотмашь – сильный ветер клубами гонял падающую воду, как снежную пыль вьюжным вечером, и частички его витиевато разносились в небольшом пространстве городской улицы. Уже дома, стоя перед панорамным окном и держа в холодной руке короткий тюль, во влажных, приятно остужающих тело, вещах, Миша с упоением заглядывал в небо. Городское, не то, что мог бы видеть Джаред за городом – тёмное, звёздное и бесконечно высокое. Яркий свет, лившийся со светодиодной вывески магазина-супермаркета, казалось, выжигает роговицу. По телу разлилась смертельная усталость, последовавшая за сильным выплеском энергии, ноги подкосились от враз ослабевших мышц. Мужчина откинулся на мягкие подушки дивана и с удовлетворением оглядел плоды своей работы. Он помассировал виски, в которых все еще отдавалось монотонное гудение, и прикрыл глаза, понимая, насколько его разморило. Вытащив из-под бока большую подушку, он немедленно лег и повернулся к спинке, поудобнее устраивая ноги на противоположном подлокотнике. Мучительных кошмаров он не видел и проснулся не от собственных стонов боли, хрипа, не от сведённых от страха мышц, как прежде. Солнце благодатным светом заглядывало в угол незашторенного окна. Лучи разливались по телу, обволакивая теплом каждый дюйм. Коллинз с умиротворением оглядел освещённый проем, и подумал, что уже больше одиннадцати часов и что он совершенно отдохнувший, бодрый для подвигов, вроде поездки, которая и так отложилась в силу болезненного недомогания. Не обратив внимания на чуть задубевшую от высыхания одежду, он перевернулся и только сейчас заметил всё ещё зажжённую люстру. В любой другой день он непременно чертыхнулся бы вслух, но сейчас ему этого не хотелось вовсе. Отметив столь приятную перемену, он поднялся окончательно и в приподнято-решительном настроении отправился в душ. Чёрный седан Миши въехал на парковку комплекса, когда наручные часы показывали чуть меньше двух часов пополудни. Больше машин там не стояло, в том числе и хозяйской. Коллинз миновал холл гостиницы, но на ресепшене не получил никакой новой для него информации – Женевьев в отъезде по своим делам, и когда вернётся одному Богу известно. Тогда в надежде отыскать кого-нибудь живого, он без спешки направился в сторону общей конюшни. О чем-то задумавшись, мужчина глубоко ушёл в себя, не заметил, как миновал ряд пустых летних денников, выходивших непосредственно на улицу, и оказался во внутреннем дворе. Непривычная тишина контрастировала с шумной пульсацией города, поэтому, когда его окликнул доселе незамеченный Тайлер, Миша вскинул голову и увидел конюха; парнишка стоял у крана технического назначения, набирая воду в большие пластиковые вёдра, и с самой невозмутимой улыбкой закрутил маховик. – Привет, – ответил Коллинз и поспешил предложить свою помощь, подхватившему по одной наполненной ёмкости в каждую руку Тайлеру. – Может подсобить чем? – Нет. Пока не надо. Спасибо, – юноша беззлобно отмахнулся, шаткой походкой повел за собой Мишу через отворённые настежь двери центрального входа. Джонстон повернул налево, чем слегка озадачил ведомого частника, ведь арендованное им стойло было в другой стороне. – А где Джаред? – Поинтересовался Миша, когда увидел, что вода, очевидно, оказалась предназначенной для рыжей кобылы. Санпрайд, кажется. Санни, так звали огромную немку. – Я здесь, – раздалось из-за спины. Падалеки собственной персоной выплыл из амуничника в конце прохода. На плече висела уздечка, руки заняты седлом. Поднятые было глаза, тут же вперились в пол. Все слова разом выветрились из головы. Шаги все приближались, обостряя чувство недосказанности. – Хреново выглядишь. – Изумлению постояльца не было предела – таким, предельно искренним и «нормальным», был голос Джареда. Неужели не осуждает больше, снисходительно простив недопонимание? Миша поднял взгляд, а душа перестала метаться: Джаред верил, что тот пришел выполнить работу над ошибками, и был этому несказанно рад. – Чувствую себя не лучше, – почти не соврал Коллинз, второпях забывший даже сбрить трёхдневную щетину. Ну а после ночной уборки, в морщинках под глазами залегли тёмные полукружья – признак недосыпания. Сейчас его терпимое самочувствие держали на себе упрямство и анальгетик. – Простудился пару дней назад. – Вы, парни, два сапога – пара. Таймс тоже. Переложив седло поудобней на одну руку, Джей зафиксировал для него кронштейн и наконец, избавился от тяжести. – Не переживай. Он в порядке: мы, как только заметили симптомы, так сразу все процедуры провели. Спасибо Тайлеру, – при упоминании своего имени шатен поднял голубые, чуть не светящиеся гордостью, глаза, молча забрал протянутое оголовье и продолжил наблюдать за пьющим животным. Джаред развернулся в проходе и пошёл обратно в амуничник. Коллинз засеменил следом. – Выглядит грустным, – не утверждая и не спрашивая, произнёс Миша, остановившись напротив гнедого Пикайюна. Мерин без энтузиазма жевал предложенное ему сено и чуть покосился на говорившего. В конюшне оказалось еще около пяти лошадей, и все они размеренно в унисон работали челюстями, создавая слышимую иллюзию монотонного шума. Странно, он и не заметил. – Не больше обычного, – Падалеки приостановился, но тотчас торопливо устремился дальше. – Я, наверное, не вовремя, – Джей, уже нёс в руках бирюзовый вальтрап с гелевым амортизатором и смотанные чёрные бинты в количестве четырёх штук, когда Коллинз отвлекся от созерцания англа. – Ну, можно и так сказать, – неопределенно тряхнув головой, отозвался конник и вручил конюху очередную ношу, обращаясь: – Я переодеваться. Пойдём, - бодро скомандовал уже Мише. – Сейчас, как видишь никого нет, а кто есть – заняты. Пока Миша замялся на входе в раздевалку, Джаред вихрем промчался в комнате, подлетая к небольшому угловому столу, выискивая среди стопок бумаги чистый, ну или не очень необходимый листок и ручку. Коллинз тихонько подошел и заглянул через плечо обнаружившего искомое конника. – Вот. Мой номер, – довольный Джаред щелкнул колпачком и разогнулся. – Позвони мне вечером, и договоримся, когда я буду достаточно свободен, чтобы помочь тебе освоиться. Ладно? – Вопросительно заглянул в глаза брюнета и мгновенно устремился к приготовленным вещам, на ходу снимая футболку. Коллинз взял в руки клочок с размашисто написанными цифрами и пристально вгляделся. Когда он оторвался от созерцания линованной бумажки, Джаред уже сидел в поло с коротким рукавом и застегивал краги. – Марк мне голову оторвёт, - взвизгнула молния. – Ну, бывай, – Негодовавший Падалеки поднялся со скамьи, смягчив улыбкой прощальную реплику, и выпорхнул за дверь.