Times Pikayune

Таймс Пикайюн родился на небольшой племенной ферме на севере Теннеси. Гнедой жеребчик с двумя отметинами – на носу между ноздрей и белым венчиком на передней левой ноге – был из июльских. Он беззаботно резвился в прохладе редкого перелеска на территории левады, и солнце задорно блестело в отражении выразительных глаз. Маленький проказа, резво нарезавший круги подле жующей кобылы, даже не мог подозревать о заботах своих хозяев, которые столь трепетно относились к новоявленному завоевателю скаковой дорожки. Безоблачное небо августа ознаменовало сомнительное будущее, тучами сгущавшееся в настроении заводчиков. Вышедшее в свет постановление по внесению лошадей в племенную книгу повлекло за собой скрупулёзные, массовые проверки. Под удар попал и Тим. Маленькое пятно на животе пегого предка, значившееся, как брак по масти, стало причиной, по которой жеребёнка не могли зарегистрировать племенным. Тогда же и пришло решение продать сосунка сразу же по достижению шестимесячного возраста. Незадачливого малыша отдали за бесценок, а странные, незнакомые люди увезли его восвояси. Тогда же он впервые увидел суматоху ипподромной жизни. Ночами скучал по родному голосу матери, привычной и неторопливой жизни. И беззаботность отголоском воскрешалась в памяти. Безликая толпа сновала мимо закрытого денника, увлечённая своими делами. В ожидании неизвестного Таймс мало общался с другими лошадьми, витая мыслями за много миль от этого места. И даже спустя десяток лет, он вспоминал нежные, тёплые руки, самые первые, что ласкали блестящую шерсть. Впрочем, сейчас он не понимал было ли это на самом деле. Слишком многое смешалось и растворилось в ощущениях. Жеребец рос дисциплинированным и покладистым. Незлобивый характер, в какой-то мере без азарта, проявлялся и в первых пробегах над песчаной дорожкой. На посредственном флегматике с правильным экстерьером поставили крест. Не кондицией заинтересовалась молодая пара из Кентукки, не известная в кругах любителей скачек, но дальнейшей судьбой Тима никто не интересовался. Обитатели ипподрома продолжили жить своим чередом, легко забыв о временном постояльце. Новое место, куда привезли жеребчика, было пропитано тишиной, но не такой, как на родной ферме, не умиротворённой и не праздной. Атмосфера захолустья раздражала тонкую душевную организацию, как соль свежую рану. К нему часто приходили – посмотреть или вывести на прогулку. Женщина, чей образ выпадает деталью из головоломки воспоминаний, приходила каждый день, но конь почти физически ощущал равнодушие тонкой кожей. Он замкнулся в себе, и началась череда падений. Прежде знакомые препятствия внушали страх. На каждой действие конкуристки, тренировавшей его, довольно неумело и урывками, в ход шло сто и одно противодействие. Относительно безобидные до тех пор, пока Тим грудью не выломил ворота с открытого манежа, за что неблагоразумные люди его охолостили, решив, что именно в этом кроется причина враждебности. Агрессия коня не прекратилась, кроме того даже усилилась, и обидой горела в больших лошадиных глазах. Пикайюн сломал спортсменке палец, когда она пыталась в очередной раз надеть на мерина оголовье. Это стало для хозяев последней каплей, жалевших нераскрытые таланты Тима к прыжкам, даже когда за ним приехал старый коневоз. Гнедой лишь смутно припоминал молодую блондинку Кэти, которая приезжала осмотреть его, как и многие другие люди. 6 лет прошло, как в поднебесье. Безусловно, поначалу пришлось нелегко. Им обоим. Таймс обживался на новом месте, а хозяйке приходилось следить, чтобы он не разнёс его в первую же неделю. Недолгие, но ежедневные посещения сопровождались редкими попытками уговорить коня позволить надеть на себя недоуздок, чтобы прогуляться до левады. Основным условием был, конечно, тот факт, что он никого не искалечит в процессе, в том числе и себя самого. Первую неделю-полторы он благим матом повизгивал на проходящих мимо сожителей, шарахался к стене от посетителей и крысился, резко вздёргивая шею, всем своим строгим видом показывая асоциальный настрой. Однако мерин пообвыкнулся на новом месте, тогда стало возможным подкупить его угощением, наверное, как и любую другую лошадь. В 9 утра, как по будильнику, приезжала Кэт. Как сейчас вспоминал Таймс, карманы её жилетки полнились морковкой или сладкими яблоками. Блондинка звала его ласковым голосом, а он продолжал яростно топтаться на месте, пока на ладони не появлялось лакомство. На жующего, отвлечённого коня ловким движением руки цеплялся длинный чомбур с позвякивающей цепочкой, и начинался крестовый поход на леваду. Первые четыре раза пришлось просить посторонней помощи. За откровенные пакости в пути его лишь одёргивали, никогда серьезно не наказав, и Тим быстро усвоил этот урок, но послаблением пользоваться и не думал. Просто в одно будничное утро, ровно в девять, он ждал знакомых шагов, высунувшись в проход через окошко. Именно в этот день трава показалась ему особенно сочной, солнце стало ярче светить, а холодная ключевая вода была донельзя вкусной. Душа и тело заново молодели в незатейливой суматохе игры. Обучать гнедого пришлось словно заново. Тим казался одновременно гордым и кротким, но безгранично доверчивым. Ребёнком, который не умел разговаривать, но который понимал с полуслова, жеста. Кэти не приходилось муторно настаивать – капризничать было не в характере мерина. Англичанин лишь поначалу не выказывал особого восторга к прыжкам, но постепенные и грамотные тренировки привили к нему особую любовь к преодолению препятствий. Конкуристка словно напомнила ему, сколь много в нем страсти и азарта, взрастила четвероногого друга честным спортивным бойцом, что не раз выручал её. Раскрывшийся потенциал давал ему уверенность. Тим различал место и время кропотливой работы от отдыха: расслабляющими прогулками в поле, что были вовсе не обязанностью, а наградой. К западу, по правую руку от центральных ворот конюшни, тянулись поля, окаймлённые лесом. Вдоль кромки деревьев вела незарастающая автомобильная колея. На ней Тим мог воображать себя настоящим скакуном и чемпионом песчаных дорожек. Кэти чувствовала, как учащаются широкие шаги, дыхание коня становилось глубже, а взгляд устремлённее. Она слегка трогала и подбирала поводья, и сводила контроль до минимума. За такое долгое время вкупе с постоянным взаимодействием и мерин научился различать подобный условный сигнал. Он мгновенно подбирался и переходил на кентёр, воодушевленно набирая силу и скорость галопа. Тима одолевало прекрасное чувство восторга. Лента дороги словно уходила из-под ног, тогда же всадница отходила на второй план, и лошадиную душу наполняла всепоглощающая свобода. Встречный ветер играл в гриве, а мышцы слаженно пружинили естественными движениями. Он обожал эти променады. Они принадлежали только им двоим. Особо ярким воспоминанием Тима был пегий пони по имени Аланий, которого поставили в соседний денник. К удивлению постоянных обитателей конюшни нелюдимый до сородичей Тим быстро нашел с ним общий язык. Их безбоязненно отправляли в одну леваду. Кроме того, рослый пони зачастую не только присутствовал на тренировках младшего товарища, но и в буквальном смысле «хвостиком» его сопровождал - в одном лишь недоуздке галопировал за спиной Тима с отставанием в полкорпуса, брал препятствия, валил системы, и, тем не менее, продолжал тренировки. То было беззаботное время, но всем рано или поздно приходится спускаться с седьмого неба. На них пал огонь. В тот предгрозовой день Таймс вспоминал пламя. Всепоглощающая, грозная стихия, что нельзя обуздать. В глубинах его глаз, души, она выжгла страшный след, куда глубже, чем физические ожоги. В ушах до сих пор эхом звенело не то ржание испуганных лошадей, учуявших дым, не то крик Кэти, доносящийся сквозь вой и гул. У лошадей хорошая память. Гнедой мерин прокручивал малейшие детали той ночи. Огонь охватил здание по внешнему периметру крыши. Южный ветер резко подбрасывал снопы искр в тёмное небо, и когда разбуженные посреди ночи люди подбежали к горящему зданию, яростное пламя охватило западное крыло. Тим мог лишь догадываться о творящейся снаружи суматохе, пытаясь дышать едким воздухом. Люди толпились у центрального входа на внутренней восточной стене. Кто-то пытался протолкнуться в помещение, чтобы открыть денники и забрать лошадей, встречные пытались выйти из эпицентра событий, как можно скорее обогнуть здание и открыть запасной выход с тыльной стороны. Об организованности действий речь даже не шла. Таймс выглядывал через окошко закрытой двери денника и сквозь проходящих мимо людей, спины других лошадей высматривал Кэт. Она должна была прийти, не могла же она оставить его здесь, думалось ему. Услышав знакомый голос девушки, втиснувшейся одной из последних, мерин навалился грудью на преграду, нервно шарахаясь из стороны в сторону в попытке увидеть мелькающее лицо. Огонь виднелся уже в помещении, он по несущим деревянным балкам спускался вниз и уже обгладывал оставленные вещи: попоны, вальтрапы, потники, недоуздки и прочее тканевое барахло. От дымовой завесы, клубившейся между рядами денников, слезились глаза, раздражались оксидом углерода легкие. Звякнула металлическая задвижка, а грохот открывающейся двери показался гнедому всепоглощающим. Влетевшая в денник конкуристка закрывала рот ладонью и зашлась в приступе кашля. Задыхающаяся девушка набросила на шею коня чомбур и под строгий окрик потащила стопорящегося друга к выходу. За спиной оглядывающейся Мэг рухнула горящая перекладина. Её конь поднялся на дыбы, атаковал, и, как было видно за стеной огня, яростно мотал головой. Прямо в полутора метрах перед Кэт второй обвалившийся брус оборвал путь к центральным воротам. Паника с силой ударила в голову, но блондинка решительно потянула за собой коня в горящее западное крыло. Хрипя и откашливаясь, они на ощупь пробирались по проходу метр за метром, как вдруг справа раздался треск. Ворох ярких искр поднялся, ослепляя коня, от чего тот резко отскочил. Выдав поворот на переду, он с размаху налетел на противоположный ряд пустых денников. С надрывным скрипом покосились металлические конструкции. Испуганный Тим взбрыкнул, выбивая равновесие Кэт. Пронзительно заржал и предпринял последовательную серию попыток встать на дыбы, подгибая передние ноги, а оказавшись прямо перед лицом девушки, уронил её, рванув верёвку. Скользнул из рук и спиной вывалился в открытые двери, как прямо над его головой тяжелая крыша просела и в сотую долю секунды обвалилась с невообразимым грохотом. Англичанина обдало волной жара от рухнувшей постройки. Тело саднило острой болью. Он свистяще дышал, стоя перед тлеющими обломками, пока к нему не подошли люди. Пикайюн не понимал, почему Кэт не было среди них.