Kimetsu no Yaiba Imagines

Эмоции Канао покоятся на одной золотой монете, маниакально сверкающей кроваво-красным в лучах восходящего солнца. С одной стороны, она чувствует облегчение; измученная, уставшая, победоносная — такая счастливая, что ей снова хочется плакать. А если слез не будет, то она рухнет на пол и завопит во весь голос: они победили, они победили, они победили! Но с другой стороны, нет ничего. Глубокая пустота. Эта часть ее ощущается старой, как давний компаньон или даже незнакомец. Кто ты, спрашивает она эту куклу. Пустая улыбка: я была тобой, а у нее пена на губах от вечно невысказанных мыслей и вечно непролитых слез. Канао наблюдает, как пепел поднимается и падает, наблюдает, как ветер рассеивает следы их битвы в бездну, и после этого больше ничего не делает. Они победили. Это не похоже на то, как должна ощущаться победа. Канао подбрасывала монетку, чтобы решить, какую сторону принять: хаос, агонию, облегчение или леденящее оцепенение — она бы подбросила монетку сейчас, если бы не боялась того, что будет, если оставить свою судьбу подчиниться. Она этого не делает, и ее внутреннее смятение поглощает ее целиком. Она еще не видела никого из своих друзей. У Канао не осталось сил в конечностях, чтобы стоять и искать, нет желания что-либо делать, кроме как сидеть и плакать и, может быть, ждать чуда. Какуши носятся вокруг, среди обломков и сломанных конечностей, разбросанных по красному полю битвы, ищут, ищут, ищут выживших. Канао молится богам, чтобы они нашли всех живыми и здоровыми. Она ведь не слишком много просит, верно? Солнце восходит, все выше и выше, беспомощное перед течениями времени. Канао поднимает глаза к небу и смотрит сквозь сияние солнца, пока ее зрение не загорается. Кто-то плюхается рядом с ней. Канао застывает, не смеет надеяться, не смеет… — Канао, — слабая улыбка и задыхающийся стон боли, — ты жива! Она смотрит. Это Танджиро. Он улыбается ей, это выглядит болезненно, но он улыбается, и он жив, и он здесь, и Канао сейчас действительно может расплакаться. Ее лицо сморщивается, и она открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова захлебываются волной эмоций, охватившей все ее существо. Она дрожит. Ветер вызывает мурашки по ее рукам. Брови Танджиро озабоченно опускаются, и он вздрагивает, когда поднимает руку, чтобы коснуться ее щеки. Это жалит. Канао не понимает, что ее слезы уже пролились, пока не вытирает их. Ее рука дрожит. Нерешительно приземляется на его собственную щеку, покрытую шрамами и кровью. Канао не может перестать смотреть на опухолевидную рану сбоку на лице, будто плоть взорвалась изнутри. Его глаз, вероятно, тоже стал бесполезен из-за этого. Канао плачет сильнее, пока ее плечи не начинают трястись, а легкие не вздымаются. Слишком много потерял. Слишком много. — Канао… — обеспокоенно говорит Танджиро. Вместо этого его рука ложится ей на плечи, и он молчит в своего рода утешении. Здесь ты выигрываешь: возьми боль, возьми тишину, возьми ее как награду. Танджиро сидит рядом с ней, и Канао слишком сильно чувствует отсутствие сестры. — Я… я… — она заикается и начинает снова, — я тоже думала, что потеряла тебя. Я так рада, что ты жив. Признание, признание. Если Канао счастлива, то почему она не может перестать плакать? Грудь слишком сильно болит. Уберите это, кто-нибудь, кто угодно! Рука на ее плече уходит, но ее заменяет пара рук, теплых, сильных и до боли нежных. Канао задыхается от контакта. — Прости, что заставил тебя волноваться, — говорит ей Танджиро, — но сейчас я здесь. Все в порядке. Мы все выжили. Не все, но Канао берет то, что может. Она поднимает руки, чтобы схватиться сзади за униформу Танджиро. Острый запах железа щекочет заднюю стенку ее горла, как властное воспоминание. Это вызывает тошноту, но Канао не смеет отпустить. Вихрь, гроза, каменистый океан: она цепляется за Танджиро, как за спасательный круг, как будто она может пережить любую катастрофу, пока он остается рядом с ней. Эта истина звенит, как колокольный звон. Голос Канаэ снова эхом отдается в ее голове; так всегда бывает, когда она думает о Танджиро. Когда ты влюбишься в какого-нибудь мальчика, ты тоже изменишься, Канао. Она утыкается лицом в изгиб его шеи. Он начинает расчесывать ее кожу головы, осторожно, чтобы не испортить торопливо завязанный хвост из-за того, как его штрихи изгибаются то тут, то там. Это так же успокаивающе, как колыбельная для сна. — Танджиро, — говорит она. Ответ на невысказанный вопрос, его имя. Слова ползут по кончику ее языка, отчаянно настойчивые. Страх будущего. Возможно, это ее единственный шанс сказать ему. Канао не осмеливается принимать во внимание последствия этих мыслей, и все же, когда она отстраняется, чтобы встретиться взглядом с Танджиро, она обнаруживает, что плывет в реальности настоящего. Его взгляд теплый. Внезапно смутившись, Канао опускает взгляд. — Танджиро, я… я хочу тебе кое-что сказать. Пожалуйста… пожалуйста, выслушай мои чувства! Ее глаза зажмурены, как будто она надеется защитить себя от отторжения, воссозданного монстром в ее сознании. Если она это отрицает, этого не происходит. Теплая рука берет ее руку, она открывает глаза и видит, что Танджиро ярко улыбается ей. — Всегда, Канао, — говорит он и сжимает ее руку, развеивая страхи Канао одним легким движением. Вот. Три слова. Кожа Канао горит. Она не может оставаться на месте. Желание убежать растет. Что она делает… Ах. Потеря времени. Она медлит. Снова закрыв глаза и опустив голову, Канао пытается собрать все свое мужество. Однажды она позволила своему страху овладеть ее телом, и это привело к тому, что всем стало еще больнее. Она не может этого допустить, даже если ситуация сейчас не так важна, как финальная битва. Она делает глубокий вдох. — Т-Танджиро! Я люблю тебя! Глубокая тишина. Это похоже на ощущение пребывания под водой; ее уши наполнились соленой водой и едва заметными приглушенными звуками. Она звенит, прежде чем раствориться в белом шуме. — К-канао? Канао? — спрашивает Танджиро, — ты в порядке, Канао? Она кивает, глаза все еще закрыты. Танджиро хихикает и снова кладет ладонь на ее щеку. Наклоняется, прижимаясь своим лбом к ее. Канао вздрагивает от близости. Так близко, слишком близко; она может чувствовать каждый вздох, который он делает, вокруг ее губ. Танджиро снова улыбается, прищурив уголки глаз. — Я тоже люблю тебя, Канао. Звучит нереально. Сон во сне. Глаза Канао расширяются, сердце подпрыгивает от его слов. Танджиро отстраняется и смеется над ее ошеломленным выражением лица, залитыми румянцем щеками. На его лице появляется обожаемое выражение, но оно исчезает прежде, чем Канао успевает оценить его, когда Танджиро притягивает ее обратно в еще одно согревающее сердце объятие. — Я тоже тебя люблю, — бормочет он ей в шею. Еще один задыхающийся смешок срывается с его губ, и Канао вздрагивает от теплого дыхания, которое щекочет ее кожу. Он кажется почти сбитым с толку, эйфорически очарованным, но все еще не верящим в реальность. — П-правда? — вот это значит любить и быть любимым в ответ? Канао чувствует, что ее грудь вот-вот взорвется. Купаясь в этом тепле, она думает, что с ней все будет в порядке, что она будет достаточно здорова, чтобы идти по жизни даже без сестер рядом с ней. В объятиях Танджиро кажется, что в конце концов все снова будет хорошо. Ее глаза горят. Она снова плачет. Танджиро смеется и кивает, подтверждая свои предыдущие слова, и Канао больше не может найти слов, украденная, унесенная ветром. Вместо этого она обнимает его за талию и прижимает ближе. Все ближе и ближе. Пока, может быть, в конце концов все не окажется хорошо.