Хвосты меж паучьих лилий

Снег, которым мы Год назад любовались, Падает снова.

Снег сыпал третий день подряд. Мелкий, злой, он забивался за ворот, таял на шее и стекал за шиворот ледяными пальцами. Реликтовый лес стоял черный, промерзший, пряный печалью, омытый томлением мыслей и ворохом скорбных чувств, и в этой черноте снег казался не покровом, а проказой. Средь метели, непокорной и вечной, шел ронин, царапая острыми скулами жадность ветров. Он брел по костям земли наизусть выученной тропой, изгибая по лекалу свой путь, как оригами, в горькой купели склоненных ветвей. Каждый корень, каждый поворот — все было выжжено в памяти, как клеймо. Он не сбивался даже в метель, когда ветер менял очертания сугробов и завывал так, что закладывало уши. Острые скулы обветрились, кожа на них потрескалась и кровоточила. Он не чувствовал. У каждой тоски бывает неминуемый год спустя. Так сказал однажды отец, обнимая дрожавшее хрупкое тело ребенка, потерявшего мать, и был прав: Дилюк, который по ночам вцеплялся, словно голодный щенок в грязный кусок мяса, в воспоминания о теплой материнской руке, слезами бороздил щеки и прятал стыдливо сопливый нос на людях, смог отпустить: впереди мелькали тяжелые времена, клейменные бременем ответственности, и цель стояла превыше всяких чувств. И, держа в ладонях многие месяцы назад расколотый звездный шар лиса в укусах метель и вьюг, Дилюк ощущал себя нестерпимо разбитым, словно вновь обратился мальчиком, отдав ему все мужество и приняв в дар отчаянное бессилие. Сейчас он думал об этом, перебирая в пальцах осколки звездного шара. Стекло было мутным, холодным, без следа той синей глубины, которая когда-то пульсировала внутри. Он носил их с собой год. Они царапали карман, впивались в бедро, когда он садился. Иногда он сжимал их так сильно, что ладонь кровоточила. И ничего. Он был скитальцем, на пути которого не сияли возвышенные цели, не маячили возложенные на юные плечи надежды клана, и единственным, что толкало вперед, что рождало взор алый глаз по утрам и тихое дыхание в груди, была память, чистая, светлая, лелеемая любовью, о том, кто подарил ронину рассвет и показал свободу. Год без кошмаров обязательно наступит, но уже без тебя. Тропа вывела на поляну. Она была такой же, как год назад, — и совершенно другой. Снег лежал ровно, только у дальнего края, под старой сосной, виднелась неровность. Могила. Без камня, без креста, отмеченная лишь неровностью ветви, сухой, как измученная жаждой до тепла душа. Дилюк остановился. Снег скрипел под его сандалиями. Замерзшими каплями немая тоска у ресниц — дозволенная слабина, скрытая печалью снежного мая*. Он помнил, как открыл глаза и не встретил в них его. Он знал, что ему не вернуться туда, где счастье измерялось лунным зайчиком, вальсировавшим на грани с тишиной, мятным дыханием на вишневой косточке, мягкостью волос меж пальцев, шорохом трав в ночных гнездах, полных звезд, лисьими следами у кромки мерзлых вод. — Я думала, ты захочешь умереть. Женский тонкий голос прозвучал позади, тревожа зеркальную гладь тоски. Он не обернулся. Знал, кто это. Такой голос не спутаешь — в нем не было ни тепла, ни холода. — Была удивлена, когда не увидела твое тело со вспоротым животом на этом месте год назад, — продолжила Сайгу. Она вышла из-за ствола, ступая по снегу бесшумно, как призрак. На ней было алое кимоно, выцветшее на плечах — от долгого ли, от времени ли. — Почему ты не убил себя, ронин, когда из-за тебя погиб Шимо? Когда отрекся ты от того, кто столь нежно... — Не надо, — перебил Дилюк. Он повернулся к ней. Глаза у него были красные — он прикрыл их. Легкие колол острый стылый воздух без смешения свежести мяты и трепета кобальтовой дымки. — Я не убил себя, потому что он не для этого умер. Сайгу склонила голову. В ее взгляде не было ни укора, ни сочувствия. Только усталое любопытство — Он умер, чтобы я жил, — сказал Дилюк. — Это была его последняя воля, я не мог ей пренебречь. Моя жизнь теперь мне не принадлежит. Ронин столкнулся взглядом с божественной жрицей, туманным силуэтом вырисовывавшейся в осколках зимних лучей. — Громко сказано, — та усмехнулась, но беззлобно. — И как, помогает? Дилюк не ответил. — И зовут его Кэйа, — сказал он вместо этого. Сайгу подошла ближе, не оставляя следов на незыблемой белизне снега, под которым, задушенные холодами, захоронены были мертвые паучьи лилии. Снег под ее ногами не хрустел — она ступала так, будто весила не больше снежинки. Вокруг нее ютились лисьи огни, алые и совершенно чужие. — Он настолько хотел сохранить нетронутыми и чистыми ваши встречи, боялся вторжения извне, что даже придумал новое имя. Отгородиться от всех наедине с тем, кого любишь: только вы вдвоем и никого больше, так? Мдовый розлив очей коснулся фигуры воина. Она посмотрела на могилу. — Знаешь, я даже рада, что он умер с этим именем. Хотя бы в конце он был тем, кем хотел быть. И хорошо, что ты понимаешь, насколько теперь ценна твоя жизнь Дилюк молчал. — Только одно, — Сайгу подняла голову к клокотавшему предъянварской метелью небу, тяжелевшему под весом туч. — Дышать ради чужой памяти — гиблое дело. Уж я-то знаю. — Пусть так. Это не изменит моего решения, — Дилюк отвел глаза на могилу, припорошенную снегом. Сайгу покачала головой, но спорить не стала. Пальцы ее зашуршали в складках кимоно, выудили что-то синее. — Когда-то я обрекла одну прекрасную душу на столетия страданий и мучений своими советами, и больше не хочу сбивать других с пути. Тонкие бледные пальцы, словно сотканные из зимней дымки, нашли в складках кимоно синюю гладь. Жрица протянула раскрытую ладонь Дилюку. — Возьми эту ленту. Кэйа носил ее, когда был еще совсем юн. Ткань была старой, вытертой на сгибах, с поблекшими нитями. Принимая из рук лисицы индиговый шелк, словно самую драгоценную вещь, он едва поборол желание прижать его к губам, надеясь уловить аромат перечной мяты и взмах хвоста на щеке. Он хотел бы обернуться лентой в чужих волосах, в серебре ночи шептать родное имя на ветру, касаясь острых скул и шеи смазанными бесплотными поцелуями, стать лунным блеском и в лазури глаз остаться навсегда. — Почему у него были синие волосы? — вдруг раздался вопрос, теряясь в вихре снегов. — Я слышал, цвет меняется на белый или золотой, когда появляется девятый хвост. — Потому что сотни лет назад один самурай сказал, что синий был его любимым цветом. Дилюк медленно моргнул. Как и я в тот день. Он вдруг рассмеялся. Надломленно и рвано, словно скрежет по стеклу. Под сердцем неистово саднило. — Наверное, ему было жутко больно и страшно. — Было. Как бы он ни старался казаться неприступным, сколько бы масок приторного счастья на себя ни надевал, Кэйа всегда был лишь заточенным во взрослое тело маленьким ребёнком, который недополучил любви и тепла, оказавшись ненужным этому миру. Сайгу отвернулась, внимая сказаниям россыпи снегов. — Жаль, что понимание важных вещей часто приходит, когда уже слишком поздно. Снег падал на ее ресницы и не таял. — Прощай, ронин. Береги себя. Ворох хвостов, столь похожий на потерянный родной пушистый след, взмыл вверх и скрылся меж стволов, оставляя Дилюка наедине с лентой, могилой лиса и удушающим горем. Ронин вздохнул, прикрывая глаза и проигрывая самому себе: алая ласка губ коснулась синего шелка, но не вкусила желанного запаха. Не в силах бороться, он опустился на колени, пропитывая ткань снежными слезами. Ветер безжалостно хлестал по щекам, размазывая влажные дорожки по огрубевшей коже. Дилюк спрятал лицо в ладонях, стараясь выровнять сбитое дыхание и успокоить тосковавшее сердце. Спустя долгие минуты винные глаза, больше не пьяные от поцелуев лисьей свободы, отрешённо взглянули в небо. — Ты, наверное, посмеялся бы над тем, каким сентиментальным и жалким я стал. Он встал, борясь со слабостью в ногах, и подошел почти вплотную к кривой ветви, воткнутой в рыхлость почвы. Наклонился, обвязызая вокруг изгибов метки могилы ленту. Ветер подхватил индиговую гладь, задрожавшую, как растрепанные пряди ёкая, сгоревшего в вечной любви. — Так мы будем вспоминать друг о друге, — он отступил на шаг, мысленно рисуя субтильный образ Кэйи, улыбавшегося лишь для него до боли тепло, до судороги сердца нежно, пряча в разрезе губ тихую усмешку. — Хотя я и так никогда не смогу забыть. Метель скрывала поступь ронина, заметая следы белым хвостом. Шел снег, такой же холодный и прекрасный, как год назад.