Crown of Thorns

и в этом проклятом мире растворяясь словно тень, я лишь скитаюсь.

Капли дождя, стекающие по лицу струйками, кажутся ледяными, но они вряд ли холоднее его собственных слёз. Кэйа сжимает кулаки в бессилии, опуская взгляд в размытую дождём грязную землю. Мокрая одежда липнет к телу и неприятным грузом тянет вниз. Он не хочет здесь оставаться. Он хочет домой. — Смотри на меня, Кэйа! Ну же, смотри и слушай. Ледяная ладонь ложится на щеку мальчика, от чего тот вздрагивает, но глаза всё же поднимает. — Никто из нас этого не хочет, но нам не оставили выбора, — в уголках глаз начинают скапливаться слёзы, и Кэйа борется с желанием вновь спрятать взгляд, — Таков наш удел, и такова твоя судьба. Ты меня понял? Сил хватает только на медленный кивок, и тело начинает пробирать мелкая дрожь — от слёз, от холода, от обиды на вселенскую несправедливость. Почему именно он? — Ты всю жизнь готовился к этому, — произносит отец, будто отвечая на немой вопрос, и тон его голоса холоднее дождя. Кэйа снова лишь кивает. Поджав губы, молчит о том, что его немногочисленные друзья в свои юные года играли в прятки, читали сказки и устраивали лишь шуточные бои на палках — пока его собственные пальцы сжимали острый меч, с которым он проводил времени больше, чем с любым из своих друзей, пока глаза его, даже в ночи, под светом блёклой лампы, скользили по строчкам заумных древних книг по истории и алхимии. Конечно, он давно принял свою судьбу, но порой хотелось быть кем-то из толпы, кем-то, на ком не висит бремя ответственности. Кэйа знает, он уверяет себя, что это лишь переломный момент, дальше будет проще. Он справится. Отец прав. Всегда прав. Словно в подтверждение спутанным мыслям, глаз, спрятанный под мокрыми прядями волос, начинает жечь — не то, что бы больно, скорее просто привычно. В этот же миг пальцы отца тянутся к его чёлке, кратким движением заправляя её за ухо, и Кэйа смотрит прямо в его глаза, продолжая поджимать губы, и надеясь, что дождь маскирует слёзы, всё ещё текущие по щекам. — Это, — отец указывает на глаз, который продолжает едва заметно покалывать и жечь, — Твоя гордость и наша надежда. Помни об этом. Но здешние люди... Они глупцы. Они не признают этого. Быстрым движением он вытягивает из внутреннего кармана своего длинного плаща какую-то вещицу, которую Кэйа в потоках дождя разглядеть не может, но уже через пару мгновений ощущает, как его глаз прячут под тёмной материей. Кончиками пальцев он касается ткани, на ощупь бархат, и ощущается непривычно. Но он думает, что, конечно же, привыкнет. Разве есть у него выбор? Теперь ладонь отца ложится на плечо — подобные жесты он позволял себе редко, и Кэйа чувствует, как внутреннее напряжение набирает обороты. — На твоих плечах лежит судьба нашего народа, маленький принц, — его голос, кажется, в эту секунду звучит мягче, чем всегда до этого, но тревога в животе от того лишь скручивается в тугой узел. Кэйа молчит, потому что боится, что стоит ему открыть рот, как неконтролируемые рыдания вырвутся наружу. Он лишь широко открытыми глазами смотрит в лицо отца, пока тот кратко улыбается — и, кажется, это единственная его улыбка за всю жизнь Кэйи. Ладонь отца плавно съезжает с плеча мальчика, лицо его прячется в тени капюшона плаща, который при лёгком развороте касается длинными полами ладони Кэйи — тот лишь рефлекторно сжимает пальцы, но ловит только холодный воздух и влагу дождя. Силуэт отца тонет в потоках дождя, и шаги его совсем не слышны, заглушаемые буйством небес. Но Кэйа смотрит вслед, смотрит так, будто надеется, что отец развернётся, может, вновь улыбнётся, а потом возьмёт за руку, отведёт домой. Он упорно продолжает стоять под ливнем, вглядываясь в темноту. Ждёт минуту, две. Но когда счёт минутам теряется, а холод начинает пробирать до самых костей, Кэйа в бессилии падает на колени. Ладонь сжимается в кулак, и ногти больно впиваются в кожу; он крепко сжимает зубы, он терпит. Но срывается. И запрокинув голову к ночному небу, не прекращающему пускать слёзы, кричит — кричит громко настолько, насколько хватает дыхания и сил. И крик его тонет в потоках дождя, исчезает и растворяется, точно так же, как силуэт отца. Как вся прошлая жизнь Кэйи, теперь чётко разделённая на "до" и "после".