Crown of Thorns

Крепус Рагнвиндр. Так зовут неоспоримого правителя этих земель — справедливого, благородного и честного. Это Кэйа успел услышать от служанки Аделинды, уже ему знакомой; она перехватила их с Дилюком в дворцовых коридорах. Юного принца Аделинда отругала — больше в шутку, очевидно, и отправила спать. Дилюк лишь улыбнулся Кэйе, махнул рукой на прощание и пообещал, что завтра они отправятся в его очередное любимое место. Сама же Аделинда повела Кэйю к Рагнвиндру-старшему. По её словам он ещё и добрый, но строгий, однако, в любом случае он — король, которого все уважают и любят. Кэйа слушает молча. Крепус Рагнвиндр — его главный враг. Главный враг Каэнри`ах. Мрачные мысли пеленой опутывают сознание, и Кэйа совсем перестаёт слушать болтовню Аделинды, лишь молча шагает за ней. Отец Дилюка — справедливый король, по крайней мере на словах, и к Кэйе он отнёсся по-доброму. Но это не отменяет того факта, что он король этих земель, и это именно он причастен к упадническому положению родины Кэйи. Утвердительно кивнув таким мыслям, мальчик будто бы подтверждает правильность собственных суждений. В конце концов, как бы к нему по-доброму здесь не отнеслись, отец всю жизнь его учил, что доброта — иллюзия, а улыбки — лишь маска. — Здравствуй, Кэйа. Теперь мы можем побеседовать лично. Кэйа вздрагивает, стоит двери за спиной мягко захлопнуться — теперь бежать некуда, теперь он один на один со своим главным врагом. Крепус сидит за широким дубовым столом, сцепив ладони в замок и устроив на них подбородок. Он весь источает умиротворение, уже знакомое непостижимое спокойствие, и только его глаза дают Кэйе понять, что не всё так просто. Он хочет сжаться под давлением, оказать которое, Крепус, кажется, и не старается. Тем не менее — одно его присутсвие заставляет чувствовать себя несмышлённым кроликом, загнанным в угол свирепым хищником. И мысль о том, что главный враг так близко, совсем рядом, лишь подогревает страх, плещущий в груди жаркой магмой. В висках стучит от напряжения и страха, от непонимания что нужно делать теперь. Глаз под повязкой начинает жечь, будто сотни крохотных иголочек пытаются проколоть радужку. Кэйе кажется, что Крепус сейчас спокойно встанет из-за стола, вытащит клинок, спрятанный в полах мантии, и перережет ему горло, обагрив кровью своё и без того бордовое одеяние. Этого не происходит. Рагнвиндр откидывается на спинку стула, лишь кратко улыбается одними кончиками губ. — Мы нашли тебя в северном лесу. Промокшего до нитки, грязного, без сознания. Тебя заметил мой сын, и именно он уговорил тебя забрать к нам... — как только речь заходит о Дилюке, Крепус прищуривает глаза, будто размышляет над чем-то, но спустя миг всё же продолжает, — Знаешь, он совсем ребёнок, он рос в любви и заботе. Ты старше его, и я вижу, что ты понимаешь чуть больше. Кэйа нервно сглатывает, и растерянно переминается с ноги на ногу, совсем не понимая, к чему ведёт Крепус. — Я рад, что мы смогли оказать тебе достойный приём, — Рагнвиндр демонстративным взглядом окидывает Кэйю с головы до ног. На что мальчик лишь тянет пальцы к шнуровке своей свободной белой рубахи, начав её нервно теребить. Безусловно, Крепус прав. Они его не просто спасли — но и покормили, и умыли, и одели. Вот только врагами быть не перестали. Сжав зубы, Кэйа выдыхает, но всё же согласно кивает. — Да. Я благодарен Вам за моё спасение. Спасибо, — он склоняет голову, опускает глаза в пол, словно в уважительном жесте, но на деле лишь прячет мелькающую во взгляде тревогу. Он слышит, как король только хмыкает в ответ, будто смысла в благодарностях не видит, а затем продолжает: — Расскажи, есть ли у тебя семья, близкие? Не поднимая взгляда, Кэйа делает медленный выдох, стараясь упорядочить мысли, роем нетерпеливых пчёл жалящих сознание. Достойная легенда никак не рождается в голове, единственным выходом остаётся импровизация. — Моя матушка умерла, когда мне было пять. Её унесла болезнь, — собственный голос сквозит иллюзорной трагичностью, и Кэйа готов молиться, лишь бы Крепус его не раскусил, — Мой отец... На днях мы отправились в небольшой поход. Не могу сказать точно когда, а потом... Потом на нас напали грабители. Кэйа втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы, выдерживает паузу, и на одном дыхании продолжает свою драматичную ложь: — ...наверное, они думали, что у нас есть что-то ценное. Но мой отец — простой дровосек. Он бросился на мою защиту и... они убили его. Перерезали горло. В подтверждение своих слов Кэйа, наконец, поднимает взгляд и проводит большим пальцем сжатой в кулак ладони поперёк собственного горла. Импровизированная легенда сложилась так гладко, что Кэйа готов поверить в собственную ложь. Он чувствует, как сердце громко стучит, грозясь проломить грудную клетку, а по венам растекается адреналин, но всё же молча ждёт реакции Крепуса. — Хм, вот как... — спустя пару долгих мгновений тянет тот. Затем мужчина медленно поднимается из-за стола, и обернувшись к Кэйе спиной, устремляет взгляд в высокое окно. — Я сочувствую твоей утрате. Кэйе кажется, что в голосе короля слышится искреннее сожаление. Отмахнувшись от этой мысли, он с замиранием сердца продолжает слушать. — ...Дилюк. Он будущий король. Как я сказал ранее, сердцем он ещё совсем ребёнок. Я знаю, он вырастет достойным правителем, я прикладываю для этого все усилия. Но всё же, в первую очередь он мой сын. На этих словах Крепус поворачивается лицом, и в глазах его Кэйа видит... тепло? Отцовскую любовь? Мальчик лишь хмурится, игнорируя холодное покалывание под повязкой, и размышляет, к чему Рагнвиндр завёл этот диалог. — Я хочу защитить его так же, как любой отец хотел бы защитить своего ребёнка. Кажется, что в этот миг колоть начинает уже сердце, словно все те маленькие иголочки оказались уже в груди. — У него есть всё, чего он пожелает, но вместе с тем у него есть уйма обязанностей... Тренировки, уроки, обучение. Как у любого будущего правителя. Кэйа прекрасно это понимает, но лишь кивает с безразличием. — Я стараюсь сделать его детство счастливым, как у любого ребёнка, но всё же, он не обычный мальчишка. У него совсем нет друзей, потому что слишком часто нет времени, или потому, что многих пугает его статусность... О, Кэйа вновь прекрасно понимает. Будто речь идёт о нём самом, но лишь за исключением пары деталей, которые сознание сейчас старательно пытается игнорировать, лишь бы покалывание в груди не ощущалось вновь. Пора учиться отказываться от эмоций. — Ты понравился Дилюку, выглядит так, будто вы сможете поладить. И раз тебе некуда идти, ты можешь остаться здесь, — Крепус говорит это мягко, будто пытается быть тактичным, но его слова от чего-то всё же слегка задевают Кэйю. — В качестве кого? Питомца? — изогнув бровь, бросает Кэйа, и тут же прикусывает язык. Идиот. Удача ведь сама просится к нему в руки. Но Крепус лишь шире улыбается на его слова: — А что ты умеешь? Вопрос ставит Кэйю в тупик, и растерявшись на пару секунд, он всё же неуверенно выдаёт: — Я умею сражаться. Меня учил... друг отца. Да. Мне нравятся сражения на мечах. Крепус удовлетворительно хмыкает, и Кэйа расслабленно выдыхает, на деле всё ещё мало понимая о чём речь, но остро чувствуя свой... успех. Держать врагов рядом — наилучший из всевозможных вариантов. Он сделает всё как нужно, он одержит победу, принесёт славу своей родине. Но праздновать триумф пока рано. Слишком рано. И Кэйа, сглотнув, продолжает: — Я почту за честь остаться. Спасибо Вам. — Думаю, из тебя может выйти достойный воин. Или личный рыцарь для юного принца, как думаешь? — ...что-то вроде телохранителя, хотите сказать? — Кэйа ведёт бровью, стараясь понять собственное отношение к этой мысли. — А разве не это ли честь для благородного мужчины? Особенно если вы поладите. — Нет-нет, — Кэйа поднимает перед собой ладони, теперь точно понимая, насколько ему эта затея на руку, — Я думаю, это здорово. Я буду стараться, и, может, в один день я оправдаю ваши ожидания. Последние слова, неожиданно для самого Кэйи, звучат с таким воодушевлением, что Крепус лишь по-доброму улыбается, а затем, в два шага сократив между ними расстояние, опускает ладонь на плечо мальчика. Кэйа вздрагивает, чувствуя нечто необъяснимое, но весьма болезненно стягивающее внутренности. — Я буду ждать этого дня.

***

Уходит Кэйа от короля с необъяснимой мешаниной чувств и мыслей. Будто слепой неопытный художник решил украсить холст, перепутав все краски. Умещать ликование, гордость, тоску и... вину в одном сознании оказывается делом трудным. Он медленно бредёт по коридорам, не особо ориентируясь, но полагаясь лишь на указания Крепуса. Шаг за шагом новая мысль бьёт по голове, будто набатом, и казалось бы — теперь нужно лишь ждать. Следовать идеальному сценарию и ждать. Но нечто странное, на этот раз тревожное, копошится меж рёбер, и Кэйа никак не может унять это чувство. Он ощущает себя потерянным ребёнком, идущим в темноте наугад — но далеко ли это от правды? К собственному облегчению, до своей комнаты он добирается быстро, даже не сбившись с пути. Вот только стоит ему приоткрыть дверь, как Кэйа неуверенно замирает на пороге. Огненные непослушные прядки вздрагивают, когда Дилюк поднимает голову, встречаясь взглядом с Кэйей. — Дилюк, что ты тут... — начинает Кэйа, озадаченный его нахождением в уже своей комнате. — Прости, я... — принц неловко спрыгивает с кровати, и остановившись перед Кэйей, устремляет глаза в пол, — Я не хотел спать. И я волновался о вашем разговоре с отцом. Всё хорошо? Дилюк выглядит так, будто провинился, и это забавляет Кэйю — разве этот принц не имеет право чувствовать вседозволенность? Ходить где угодно, делать что угодно, говорить с кем угодно. Похоже, Крепус и впрямь растит достойного правителя. Достойного врага. — Всё хорошо, — улыбается Кэйа, и проходя мимо Дилюка, опускается на кровать, пригласительным жестом указывая на место рядом с собой, — Поскольку мне некуда идти, он разрешил остаться. Даже тренироваться разрешил. — Правда? — Дилюк восхищённо улыбается, и подлетает к кровати, занимая место рядом с Кэйей. Он смотрит с искренней радостью, плещущейся в ярких глазах, и добавляет: — Я очень-очень рад! У меня совсем не было друзей. А теперь есть ты. Это так здорово. — Это здорово, — повторяет Кэйа, позволяя себе улыбку. И душит вновь возникшее, необъяснимое гложущее нутро чувство. Оно отступает, когда Дилюк начинает болтать обо всём на свете — о цветах, которые видел сегодня, о книгах, что прочёл недавно. О своих учителях, даже о каких-то незамысловатых детских мечтах. А Кэйа слушает молча, внимательно. Полагая, что любая информация может оказаться важной. Вот только в невинной детской болтовне нет ничего серьёзного. Кэйю это не утомляет, ему даже нравится наблюдать за тем, как Дилюк красочно описывает какое-нибудь дерево или животное. Словно этот ребёнок, а иначе Кэйа его воспринять не может, считает таким важным поделиться подобными вещами с самим Кэйей. Он пытается отмахнуться от спутанных навязчивых мыслей, вновь старающихся заполонить сознание, и они неприятно скалятся, будто хищники, когда Кэйа всё же их подавляет, сконцентрировав внимание на принце. За окном темно, вступающая в свои права ночь, а их разговоры о всякой ерунде, кажется, могут длиться бесконечно — так думает Кэйа, пока вдруг не замечает печальный блеск в глазах Дилюка. Лицо того становится задумчивым, а взгляд затуманивается воспоминаниями. — Что случилось? — озадаченно роняет Кэйа, придвигаясь ближе к принцу, чтобы заглянуть тому в глаза. — ...просто когда мы говорили о музыке... О лире, которая звучит очень красиво, я вспомнил что... — Что? — осторожно спрашивает Кэйа, видя Дилюка с подобным выражением лица впервые. — Моя мама любила играть на лире, — выдыхает Дилюк, а на губах его застывает печальная улыбка. Нахмурившись, Кэйа подсаживается ещё ближе, и сказать что-то не решается, только ждёт. — Иногда я по ней очень скучаю, — тихо продолжает принц, и улыбка пропадает с его лица, — Она... умерла пять лет назад. Кэйа теряется, стараясь подобрать правильные слова, но мысли путаются и уходят совсем в другое русло. Они с Дилюком невероятно разные, это он понял. Но похожи они куда больше, чем Кэйа мог себе представить. Единственное, о чём Кэйа Крепусу не солгал — это о своей матери, смерть которой он принял давно, и даже лица её толком уже не помнит. — Но я буду сильным, как мой папа, — вдруг выдаёт Дилюк, поднимая взгляд. Он улыбается — тепло и искренне, а сердце Кэйи отчего-то холодеет. — Будешь, — зачем-то шепчет он в ответ. Но даже не думает об этом, когда натыкается на благодарность во взгляде принца. Прощаются они ещё через час, когда настаёт глубокая ночь. В тёмной комнате, в одиночестве, Кэйе не удаётся уснуть нормально. Он ворочается с боку на бок, в беспокойной дрёме ему видятся пламенные пряди волос, живая улыбка Дилюка и холодный лёд отцовских глаз. Снега родины и трава-светяшка. Всё и сразу в непонятном водовороте недавних событий. Его сознание, утомлённое от переизбытка эмоций и стресса, отключается лишь под утро.