Турбулентность

месяц спустя       Сколько примерно люди могут собираться? Ну вот в усреднённых показателях? На условные десять тысяч человек при условии, что нужно только сменить одежду. Хонджун как-то считал, что в целом в группе на такое уходит минут десять-двадцать от силы. Даже если добавить несколько побочных условий в виде патологической медлительности и рассеянности ну не получится тратить на переодевание больше тридцати минут. Это же всего-то смена одежды. Одно снял – другое надел. Ну пусть еще минуты три на складывание. Ну тридцать три минуты – красивое же число, почему бы и не да?       Хрен там.       Глаза в который раз опускаются к экрану наручных часов, которые уже точно задолбались так часто включаться.       14:04       Занятия закончились в 13:05. Час. Долбанный, мать его, час. На то, чтобы просто сменить одежду. Это просто на грани пытки.       Ким упирается лбом о косяк двери и продолжает свою экзекуцию. Следит за аккуратными неспешными движениями рук, которые завязывают шнурки на кроссовках. И, кажется, начинают поправлять ровность всей шнуровки. Темноволосый щурится. Взглядом скользит к педантичной сосредоточенности на обрамлённом светлыми прядями лице. Смотрит. Смотрит. Надеется, что пары-тройки проклёнов хватит, чтобы там у стены наконец-то стало некомфортно. – Честно, принцесса, я боюсь представить, сколько ты собираешься по утрам. Ты начинаешь с вечера? – Ты легко сможешь об этом узнать, – поправляет подкат на правой ноге и тянется за рюкзаком, – если разрешишь мне остаться у тебя на ночь.       Настырный. Хонджун никогда так не уставал, как за этот месяц. Начиная от вопроса их с Сонхва взаимоотношений. Ведь после утра в раздевалке Пак начал делать свои выводы, а Ким в корне не понимал причину и необходимость таких анализаторских способностей. И заканчивая тем фактом, что мнением темноволосого интересоваться в общем-то и не собирались. Его просто поставили перед фактом – Зачем же всё так усложнять? Я ограничусь той пыткой, за которой сейчас наблюдаю. И о выдержке – ещё пять минут, и ты будешь добираться на своём «одиннадцатом», – опускает взгляд к кроссовкам, – они у тебя как раз белые. Как раз по погоде.       Улыбку Сонхва не разделяет. Прожигает в ответ и нарочито медленно начинает засовывать вещи в рюкзак. Манерно. До идеальности выравнивая стопку. Мстя, конечно же, не за упрёк в медлительности. – Так, ладно, – выдох нервного смеха и Ким опирается рукой о наличник, делая шаг за порог, – пять минут, и байк за пределами универа, – разворачивается в сторону выхода из коридора и вскидывает руки. – Всё в твоих интересах. – Сволочь! – бросает уже в пустой проём и истерически смотрит на не сложенную сменную обувь. – Свинья… – с опущенными уголками губ на стабильный итог их разговора. – Ты свинья, Ким!       Усмехаясь с раскатывающихся по коридору оскорблений, темноволосый толкает красную двустворчатую дверь и покидает спортивный комплекс. Напоследок в стекле звенит что-то слишком громкое, и парень охреневающе оборачивается. Если гибрид человека и разъярённого зверя реально существует, то он точно находится в этом здании. Сонхва, своими же стараниями, там остался один. С драконом, конечно, шутка, но темноволосый на всякий случай отходит от дверей побыстрее.       Парни у парапета парковки сперва кидают взгляд на выходящего Кима, а после озираются на дверь. И почему только в комплексе такое хорошее эхо и полностью отсутствующая звукоизоляция? Неужели нельзя было поставить не павильонные стеклопакеты? Утомлённо вскидывая брови и отвечая заинтересованным флегматичностью, Хонджун проходит мимо зелёных насаждений, отделяющих парковку. Затылком ощущает продолжающуюся пристальность и садится на байк, снимая его с подножки. Если бы кто-то месяц назад ему сказал, что когда-нибудь он окажется в таком положении, то он бы порекомендовал этому человеку основательно так полечиться.       А теперь он подумывает, что самому стоит тщательнее изучать показания препаратов. Наверняка же есть какие-то побочки у тех антидепрессантов, которые он пьёт полгода. Окей-окей, вот и они. Ростом примерно под метр восемьдесят, половина которого на ноги, и с лёгкими синдромами истерии. А иногда сильными. Прям очень. Короче, нужно читать, что пишут на баночках. В этом увлекательном чтиве точно можно будет найти что-то о чувствительности и тупой тяге к вот таким закатывающим жидкостям в бутылке. Хрен поймёшь из чего это на самом деле сделано.       Сзади доносится громкое захлопывание дверных створок, а затем камешки мелкого гравия звучно перекатываются друг на друге под воздействием быстрых уверенных шагов. – Ким-беспринципная-гадина-Хонджун! Ты не можешь заставлять меня быстро переодеваться! Я не могу так!       Вообще хуй разберёшь.       Щурясь, темноволосый поднимает взгляд к нависающему над ним Паку. Который разве что не пышет пламенем, но оно точно коптит внутри. Который орёт буквально на всю парковку, приковывая взгляды. Который выглядит слишком охуенно, когда вот так истерит. Нет, Хонджун убеждён, что в тех таблетках что-то есть. – Я знаю, что ты не можешь быстро, – с лукавостью и наклоном головы. – И мне это в общем-то нравится, но только в сексе, а не в…       В грудь прилетает рюкзак, который Ким своевременно ловит. На щеках складочки, а напротив глаза больше и цвет лица румянее. Напротив озираются на соседнюю машину, возле которой слышимость как на несколько шагов, и возле которой одногруппники. Сан и Уён. В глазах напротив читается слово «пиздец», а Ким ловит побочки. – Ой, – взглядом к парочке и назад к растерянности. – Похоже сказал лишнее – невинно. Смотря прямо в глаза.       Сонхва вдыхает воздух, а выдыхает смесь злобы. В воздухе провокация. «Ты только на словах такой безоговорочный, Пак, а на деле?». С каждой порцией к этому примешивается решительность. Сонхва отвечает на взгляд той самой упёртой неугомонностью и своим соответствием на проверку. Отвечает то же самое, что сказал Хонджуну несколько недель назад. Что он не испугается. – Нет, – глаза в глаза. – Ты не упомянул, что сам срываешься раньше меня. Наверное, потому и нравится?       Ким не знает из чего сделан Пак Сонхва. Наверное, это тот же грёбанный уличный наркотик.       Темноволосый опускает голову с едва различимой улыбкой, которая в разы ярче внутри, а после разворачивается к двум шлемам у руля. И протягивает белый Сонхва. – Ещё одно не чёрное у тебя, – проводит пальцами по гладкой бликующей поверхности. – Тебе такое очень подходит.       Тёмные глаза смотрят на руки, скользящие по белому, и боятся захотеть это повторять и повторять. Пока не поведёт. В прошлый раз было так же приятно и Сонхва очень похож. Типажу Ким отчасти не изменяет, хотя так не хочет сравнивать. Он просто хочет чувствовать тот эффект, который оказывает Сонхва. Без скрытых условий и без погрешности на измену. Хочет просто быть здесь в этом моменте и не заглядывать в будущее. – Прокатимся на пляж? – кивает на место сзади, перекладывая руки на металл. – Может успеем до дождя. – Даже если не успеем, – улыбается, перекидывая ногу через сидение. – Всё равно да, – кивает и расстегивает ленту-липучку.       Оглядываясь на надевающего шлем, Ким опять сталкивается взглядом с пристальными чёрными. С ужасно не доверяющими. Темноволосый кривит губы и смотрит ответно.       Уён… Хороший друг, да. Но от этого желание прикопать не исчезает.       Сомнения и неприязнь на уровне, и, без сомнений, ни будь рядом с ним Сана, он вряд ли бы оставил происходящее без внимания. Именно об этом он сказал Хонджуну ещё в тот самый день, когда Пак впервые залез на байк. Последующий месяц Чон ограничивался взглядами, а во второй – когда для него стало очевидно, что Пак катается не только на байке – он начал бить точечно в сознание при каждой подворачивающейся возможности. Первое о том, что Сонхва не должен пострадать, и даже маленький синяк будет расцениваться как насилие. Второе – и во всех возможных красках – что именно произойдёт с Кимом, если он проебётся.       Хонджун понимает. Хонджун почти что не злится. Подмигивает Уёну почти без раздражения и скрывает глаза за чёрным шлемом. И возможная реакция его никак не ебёт, потому как ключ проворачивается, а на асфальте раскатывается звук мотора. Отбивается от бетона и отпечатывается на ушных перепонках. Так Ким отвечает в первую очередь самому себе.       Окольцовывающая университет дорога выравнивается и льётся по земле лентой. Обороты наращиваются и внешние звуки машин почти что заглушаются, обволакиваясь режущим шумом чёрного, повышающего скорость на трассе. С переключением передач темноволосый чувствует, как руки Сонхва сминают футболку, прижимая тело ближе. Чувствует напряжение, прогоняемое под кожей на кончиках пальцев, и, если бы Пак мог, то Хонджун бы почувствовал, как чужое дыхание зарывается в изгиб шеи. Сонхва любит так делать. И делает это он абсолютно не так, как Хонджун привык. Не так, как делали до него.       Порывистый ветер приносит на себе первые капли дождя. Редкие, небольшие. Майские дожди всегда такие. Заливают отрывно всего с десяток минут, а после мучают землю без ограничений в своё удовольствие. Ездить в дождь не самое из удобного, но для Хонджуна почти что то самое из любимого. Скорость. Ветер. Мысли в дождь. Есть за что ценить. И сзади жмутся сильнее, хотя куда ещё то, и доверяют больше, хотя почему не ясно. Пусть опасения Уёна беспочвенны, но откуда светловолосому это знать? Почему он не оставляет ни грамма на фактор возможной неопытности или даже вопрос обычной случайности? Ким бы ни в жизнь не сел к кому-то другому, не доверил бы жизнь испытанию скорости. А Пак делает это.       И ветер рвётся сильнее, заминая разрывы в понимании.       Корпус университета располагается выгодно на краю города, ведь для учений нужно пространство, а для шума нужны километры, чтобы размеренность жизни населения не слишком нарушалась. Всё уравновешенно. Гнать на десяток километров дальше, чтобы окончательно выбраться из шумовой завесы всего и упасть глазами в бесконечность моря. Идеально. И это удовольствие Пак с Хонджуном разделяет.       Не у всех получается грамотно ковылять по пространству земли, не срываясь в воронку каменного города. Далеко не у всех. Другие приоритеты, позиции, взгляды – и внешне схожие люди оказываются кардинально разными. Делают по-другому.       Сонхва чертовски похож, но смотрит иначе.       Они оставляют байк на набережной и по утрамбованным временем камням спускаются ниже к воде. В пригороде с его небольшими домиками, рассыпавшимися по рельефу, всё же тише, чем в мегаполисе с деревьями на крыше. Линия берега почти пустая, в сравнении с городской набережной, а тихая музыка из прибрежных кафе не врывается в мозг навязчивыми мотивами. Кажется, там вообще играет что-то Киму незнакомое.       Светловолосый опирается на валун и стягивает с ног обувь вместе с носками. Хонджун наблюдает за этой аккуратностью с ухмылкой и просто падает задницей на песок в мелких капельках дождя. – Испачкаешься, – удручённо отзывается Сонхва, оглядывая развалившегося парня. – Уже, – подмигивает и упирается ладонями в бежевую рассыпчатость. Прикрывает глаза, подставляя лицо ветру, в котором чувствуется влага моря. – Говорю же свинья, – Пак качает головой и показывает язык, когда Ким, реагируя на оскорбление, приоткрывает один глаз. – На чёрном будет заметнее, – тихо ворчит себе под нос, наклоняясь к ногам, чтобы закатать тёмный джинс выше.       Босые ноги погружаются в песок и пошагово начинают рассыпать его по кругу. – Тут иногда собачки бегают, – гаденько бросает и опять закрывает глаза как ни в чём не бывало. – Наверняка аккурат там, где ты сидишь, – до звучания копируя иронию рядом.       Ким закусывает щёки в смешке, всё ещё держа глаза закрытыми. По ощущениям дождь прекращается полностью или как минимум берёт паузу для более широкомасштабного наступления. Интересно, сколько ещё пройдёт времени. Сколько его у них будет. Прислушиваясь, Хонджун слышит негромкое мычание Пака, которое вторит звучащей поодаль музыке. Такое в прошлый раз тоже было. Хоть и Сонхва подпевает под другой мотив. год назад       Капли по окну непозволительно громко. Не для головы, которая как наковальня со смещающимся раскалённым металлом. Удары не должны прилетать как под усилитель звука и разламывать черепную коробку надвое. Не должны. Хоть что-то же может щадить? Если этого не делают люди, то хотя бы явления могут проявить больше понимания и снисходительности? Да, Хонджун пьян. Да, больше чем обычно. Больше, чем за всегда, хотя дерьмо не ограничивало себя в распространении на его жизнь. Пусть Ким довёл до этой пульсирующей точки сознательно, вливая не то, что следует и даже больше, чем следовало. Пусть так. Но не должно быть так больно. Это, по крайней мере, слишком скучно в своём повторении. О честности речь не идёт.       Пальцы ведут по белому на сенсоре, добираясь до единственного выхода из положения между молотком и боем. Юнхо не будет гнать, Ким попросит, потому что к моральным ушибам добавлять физические не хочется. Ничто того не стоит. Предательство так и подавно.       Голос друга в динамике звучит обеспокоенно. Значит, Ким реально хреново даже слышится. Восприятие не подводит. А жаль. Интересно, а как тогда видится? Насколько темноволосому потом будет стыдно?... Слова «скоро буду» довершают картину, в которой не хочется быть. То ли от того, что глупо, то ли потому, что мерзко. А больше от того, что всё разом без разделения и взвешивания. Просто одномоментно в реальность, где краски приобрели другие значения. Символы заменены. Названия исправлены. Номер Ёсана больше не может крепиться к тем соответствиям, которые Хонджун в нём находил. Теперь вообще ничто не может.       На темноте закрытых век до сих пор блики измятой белой простыни. Почти белой. Тошно от пятен и на них всё закручивается. В лёгких надолго останется место для воспринятого запаха любимых духов в смешении с чужим приторным. Скручивающе. Растрёпанность на слишком знакомом теле. Отметины не там, где надо и там, где нельзя, где мог прикасаться только Хонджун. Такое было обещание. Было. Ёсан позволил сделать многое, и по бледной коже – он всегда ею гордился – разлились чужие укусы похоти. Серое до вульгарности и блядское до отвращения. Знакомое до мелкой дроби в кости.       Ёсан был слишком важен в жизни Кима, чтобы поступить так. Был для него непомерно ближе, чем собственная кожа. И полосовал он сразу по мышцам и венам. Знал как. На вопрос «зачем» ответ не последовал. На жёсткое и изломанное «за что» было «прости», и ясность просто стала данностью. Для кого-то дом, а для кого-то встречный аэродром. Не первый и не последний. Обещание ничего не значило. А Ким просто проебался. – Твою ж… Ким! Для чего так-то? – Юнхо всегда вовремя осекается, хотя, тем не менее, неизбежно проваливается. – Не выход убухиваться в край! Ты решил и с лётным закончить? Здоровый сильно?! – Медкомиссия хорошая, – вымученные складочки на щеках, которые напротив воспринимают крайним сигналом. Смотрят с такой жалостью и болью, что Хонджуну хочется выблевать это свое состояние. Блядская растрёпанность не заслуживает даже морального падения. – Ты сегодня у меня, что бы ни пиздел в возражение.       Широкие ладони подхватывают за талию и отрывают от земли. С разницей в весе Юнхо просто берёт темноволосого на руки и несёт до машины. – Какой на хрен у тебя? Мне потом как твоей сестре в глаза смотреть? – попеременно сбиваясь с ритма слов, Ким обхватывает руками широкие плечи, чтобы совсем не мотыляться тряпичной куклой. – А она не поймёт? – Не вздумай! Пиздец-красота, парень Хонджуна-оппы подставил свою задницу другому парню… Ты психику ей не ломай...       Хонджун бросает боковой взгляд и разъярённо смотрит на парня. – Ей семнадцать, – отвечает спокойно и аккуратно опускает на сидение. – Уж поверь, она понимает эту жизнь больше нашего, – помогает поднять плохо слушающиеся Кима конечности и останавливается взглядом на мутных карих. – И о Ёсане она знала. И говорила, что он не подходит Хонджуну-оппе.       На тёплую и грустную улыбку темноволосый фокусируется болезненностью, сжимая руками рукава ветровки. Затем ведёт взглядом по салону машины, заторможено открывая для себя эту данность. – Ты на машине? – Не-а, это твой глюк, – усмехается и закрывает дверцу.       Следя за стекающими по стеклу каплями, Ким выдыхает и скатывается по сиденью ниже. Хотя и не знает, куда ещё ниже. Упирается лбом в спинку и с шумом в салоне вбивает буквами в голове фразу «не подходит», отмечая новое соответствие для номера телефона. Осознание тупое, что удалить его не получится.

***

      Шуршание песка становится более навязчивым и даже, кажется, начинает следовать какому-то ритму. Похоже, пытается повторить ритм играющей мелодии. В шуме прибоя разливается голос, подпевающий словам песни. Проговаривающий английские как может и притягивающий внимание. Как того и хочет. Темноволосый вновь зыркает в сторону звуковых помех, сталкиваясь с тем, что не ожидает увидеть. Точно не в этой жизни и не в лице Сонхва.       Просто сказать, что светловолосый танцует. Просто, но, значит, не выразить сути. Движения не сложные и без претензий, но всё, что в них – совсем не об этом. Пак двигается в наслаждение и полностью соединяется с ним. Крутит тем, чем может, а с долгожданным вниманием улыбается и делает это более акцентно. Призывая. Вызывая. Зовя. Шагает в сторону Кима, покачиваясь под ритм, и то звуком, то одними губами повторяет распев и слова. Раскачивает бёдра, проворачиваясь вокруг своей оси, и прикрывает глаза от пробирающих эмоций. Тянет к себе без действий и стремления. Просто делает это своим, и Хонджун не смог бы сказать, что у него есть желание отпираться.       Сонхва делает шаг, поднимает руки вверх и пускает по телу волну, насколько позволяет пластика. Не очень умело. Но кого это волнует. Глаза закрыты, и он повторяет движение несколько раз, плавно опуская руки, как бы проводя ладонями по воздуху. Делает ещё одно вращение и оказывается совсем рядом с Хонджуном.       Их глаза встречаются на очередном распеве, когда Пак старается как можно чётче повторить быстрый мелодичный текст. Сам он явно эту песню знает, и Ким даже не может подобрать слов для того, чтобы описать вкусы парня напротив.       Чтобы звонко.       Светловолосый округляет губы, не решаясь сопровождать это пением, так как такие ноты ему точно не под силу. Хотя Хонджун ловит себя на мысли, что согласится услышать даже неуверенное блеяние, если оно будет исходить из этих губ.       Чтобы пробирало.       Вне зависимости от жанра, Пак ловит в песнях слова и вот ту особенную подачу, которая не позволяет оторваться.       Чтобы было созвучно.       Смысл слов, складываемых в предложения, важен как цепляющее звено во вкусах. То, что заставляет подпевать в настроение и в нужные моменты. То, что собирает всё внимание и строит эмоции.       То, что не позволяет Киму оторваться от Сонхва. Неугомонность. Он смотрит на парня снизу вверх, понимая, что опять катится на те же грабли. Не упираясь и не пытаясь хоть как-то ограждаться. У него никогда не было страха падений, ведь с самого детства ими накормили досыта. Уже не страшно. А Пак тут только для того, чтобы Хонджун на него и смотрел. Сделал всё, чтобы так и было. Делает всё, чтобы закрепить это соответствие. Смотрит из-под полуприкрытых и повторяет своё «каждый влюбляется». Танцует только для одного зрителя.       «Каждый влюбляется прямо сейчас».       Движения смещаются ниже, когда Сонхва опускается на колени рядом с Кимом, попутно забывая своё «испачкаешься». Хотя у него тоже тёмные джинсы. И именно на это он забивает, придвигаясь ближе, продолжая покачивать бёдрами. А Хонджун просто не хочет хоть когда-то потерять то новое соответствие, которое уже полгода выстраивается в голове. Два месяца стреляет ответвлениями, а месяц плотно припечатывает к плоскости. Как и светловолосый припечатывает к песку. Сейчас. И Киму хочется никогда не умереть. – Что мне делать, принцесса, ты так похож…       Глаза замирают на секунды. И почему темноволосый видит в них понимание. Даже тупое знание. Пак движется ближе. Капли падают где-то совсем рядом с головой. Слишком быстро, чтобы уловить. И шёпот. – Целуй меня. Целуй.       Губы влажные от капелек, стекающих по щекам, которые держит Ким. Губы мягкие, в отличие от тех, какими может поделиться сам Хонджун. Но прижимающему, похоже, и на это наплевать. Он опять тянется руками шее и зарывается пальцами в длинные пряди. Делает по-другому. Не скрывая ни одного заскока на родинки. – Не лови флэшбеки,– трётся о нос носом, пуская капельки на кожу, – я другой тип, чтобы ты там не думал.       Догадки слетают дождём. – Юнхо?       Губы напротив поджимаются. В глазах что-то от неловкости. Капли тут и там. – Иногда с ослами сложно, – неуверенно улыбается. – Приходится атаковать их друзей. – Так я ему должен моральную компенсацию? – Ты мне её в первую очередь должен! – Не думаю… – Ким! – Принцесса?       Сонхва приподнимается, упираясь ладонями в живот Хонджуна, и на выдохе смеряет удрученностью. Пальцы сжимают постепенно усеивающуюся каплями футболку. – Ты не можешь меня осуждать за то, что я хочу быть ближе к тебе. Не имеешь права, Ким…       Руки по песку в поиске опоры. Джун заставляет парня на ногах дёрнуться, когда оказывается рядом резко и забирает у него незаконченный вдох. Один на двоих и оттого его мало, но никто не пытается найти кислород в отстранении. Его ищут в сжатии, в отчаянном цеплянии за складки одежды, в пробирании пальцами по коже. В подминаниях губ и в борьбе, кто покажет свою влюблённость ярче. – Давай попробуем, – говорит на быстрых вдохах и не открывая глаз. Прикасаясь ладонями к рукам, которые опять на его шее. – Что попробуем? – наклоняясь ближе, пытаясь сквозь закрытые веки узнать эмоции. Хонджун их открывает, но смотрит вниз, продолжая следовать по тёплым рукам. В рисунках дождя. – Перепрыгнем в конец… Почему бы и нет, – покачивает головой, переводя ладони на талию Сонхва, и постепенно поднимает глаза к таким ярким напротив.       Влажные пряди темнее на тон и путаются меж собой. По щекам капли-капли-капли. Много и они сливаются друг с другом. Сонхва выглядит неидеально и абсолютно так же, как все люди. Под дождём. – Вдруг получится… может быть.