Турбулентность

      Улица пахнет ветром. У Сонхва апрель стоит в списке любимого на первом месте сразу по трём причинам. В первый день этого месяца небо окончательно приносит весну, во второй солнце льнёт к земле не только световыми, но и тепловыми потоками, а в третий день ровно двадцать пять лет назад его собственная скромная персона соизволила появиться на свет. Сегодня как раз третий день.       Парень вытягивает шею, предоставляя прохладному воздуху беспрепятственный доступ к щекам, и наполняет лёгкие кислородом. Ему бы сегодня побольше ветра внутри. Может, половину от того, что сейчас раскачивает небо. Он хочет сегодня начать новый полёт. Белых пятен на картах нет давно, и человек лезет в небо. Внутри самого человека белые пятна никогда не исчезнут, и он может исследовать себя каждое мгновение сызнова, оставляя всю ту же неизвестность за тонким картоном своего лица. Неизвестность снаружи, неизвестность внутри – всё это так привлекательно. Главное, чтобы самолёт проходил турбулентность.       У Сонхва есть список любимых явлений.       Небо, ветер, огни взлётной полосы. И один очаровательный парень.       Первые три позиции Сонхва держит ближе к себе, соотнося их со своей профессией. С последним же аспектом сложнее. Он ни с чем не соотносится, и потому к нему относятся соответствующе. Очаровательным его считает только Сонхва. Но в людях же так много белых пятен – как в них ногу не свернуть? Чёрт с тем, Пак позавчера поломал обе и в награждение убедился в расстановке своих соответствий.       Этот очаровательный парень…       До каменных блоков здания долетают дробные раскатистые звуки, которые, цепляясь друг за друга, сливаются в одно монотонное звучание. Сонхва поднимает взгляд к линии живой изгороди, которая отделяет внутренний двор от въезда на территорию университета. Пальцы сами цепляются за холод парапета, прощупывая шероховатость бетона. Вслушиваясь в рокот мотора, парень пытается понять, что сейчас громче – звук приближающегося средства передвижения или собственное сердце. Хотя глупые эмоции всегда оглушительнее любых внешних явлений. Сонхва своей чистой наивности поражается и, когда из-за ряда туй выезжает байк, любит её подетально.       Чёрная Хонда смещается на парковку и, отражая в металле редкие лучи солнца, останавливается возле серебристого мерса. Откидывая боковую подножку, водитель спускается с байка и снимает защитный шлем. Механическими заученными движениями он проверяет устойчивость припаркованного транспорта и параллельно с этим перебирает содержимое рюкзака, забрасывая туда ключ с белой лентой. И, похоже, это единственное не тёмное в его вещах. Многие не любят в нём именно это претенциозное выражение себя и основывают на этом спесивую характеристику и соотнесённость с колкой высокомерностью. Не понимая, что только на этом невозможно выглядеть вот так. Так, как выглядит Ким Хонджун.       На секунду их взгляды встречаются, и Сонхва вместе с воздухом впускает в лёгкие страх. В тёмных глазах разочарование. Какое Пак никогда не хотел бы видеть. Только не в отношении себя. Оно пригвождает острыми словами, которые Сонхва хочет закопать на кладбище собственного идиотизма, и с которыми сам Хонджун становится безразличным. Сменяя фокусировку глаз, он забрасывает лямку рюкзака на плечо и направляется в сторону входа. Проходит мимо Сонхва, как бы прошёл мимо любого другого. Даже неодушевлённому предмету предоставляется больше внимания.       Со стуком дверных створок Пак опускает голову к рукам и с непогрешимостью понимает, что больше всего из списка он любит именно внимание этого парня. То, что могло вызвать у других раздражение, заставляло Сонхва тянуться по белой карте внутри Хонджуна. Требовало исследования. Подчинения. И страшно Сонхва от того, что это важное внимание теперь погружено в безразличие. В нём, кажется, больше нет места для Сонхва. один день назад – Я совсем не подходяще одет для этого места, Джун, – смущённость красит щёки чуть больше шота, и светлые пряди прикрывают розовую кожу от золотого свечения вывески бара.       Парень с тёмными волосами сидит возле кирпичного простенка барной стойки, развернувшись всем корпусом в сторону своего собеседника. "Открыто". "Располагающе". Доминируя. Он чуть склоняет голову набок, заглядывая за упавшую на глаза чёлку, и щурится от лёгкой улыбки. Ему с этим всем более чем сложно. – Я удивлён, что ты, принцесса, думаешь, что это важно, – Ким берёт стакан с янтарным диском на дне и допивает остатки медового напитка. – Ты пришёл со мной.       Сонхва окончательно роняет взгляд на дно своего стакана, видимость которого преломляется от большего количества не выпитого виски. С Сонхва хватило одной порции крепкого и сладкого алкоголя, чтобы понять, что Винни-Пух из него точно никакой. Остаётся загадкой, как Ким умудряется проходить интоксикацию после. Выпитого, вроде, немного, но бьёт это в голову слишком прицельно. Теперь голова Пака – это открытая раковина с золотой каймой, и в неё влетает всё с повышением уровня восприятия и понимания. – Если с тобой, то не важно? – смотреть в расслабленность лица напротив и выуживать оттуда нужное. – Почему? – Потому что на тех, кто приходит с кем-то тут не смотрят. – И в чём смысл?       Хонджун иронично улыбается до небольших мимических складок, и Сонхва даже не пытается не залипать на то, как хорошо тёплый свет ламп разливается по смуглой коже парня. Палиться всё равно уже не в чём. Хонджун и так всё прекрасно понимает, и Паку от этого понимания только дурнее. – На них смотрят те, с кем они пришли.       И кажется, что дурнее некуда. Светловолосый топится уже в выражении слов, в той воронке, которую они закручивают в глазах Кима. Рядом люди, люди, бармен в постоянном скольжении стекла ёмкостей, в разнообразии цветов алкогольных смешений. Все топят свою рассудительность в этих смешениях, а Сонхва достаточно парня у стены, чтобы утопить свои принципы и стать наконец тем, кого он так хорошо прячет в себе.       С чёрных колонок на кирпичной кладке стены начинает басить знакомая песня. Пак никогда бы не подумал, что сможет услышать её где-то ещё, помимо своей комнаты. Такие звучания всегда сами выбирают уши, в которые они будут вливаться. Никогда не навязываются в общественных местах. – Не хочешь потанцевать?       Ким продвигается по красной обивке стула, склоняясь ближе к лицу Сонхва, и, видимо забывая о назначении вопросительного знака или даже о нём самом, берёт руку светловолосого в свою ладонь. Даже не успевая подумать о возражении, Сонхва просто следует шаг за шагом туда, куда ведёт его Хонджун. За портьерами из бархата зал удлиняется, где у стен небольшие столики чередуются с мягкими диванами, а в середине пространства желающие лениво двигаются в такт музыки. Людей достаточно, чтобы обойти их было трудно, и потому Пак жмётся ближе к ведущему его парню. – Я не особо умею танцевать, – произносит почти на самое ухо, когда Ким останавливается чуть дальше толпы. – И ты опять думаешь, что это важно.       Разобравшись со знаками препинания, темноволосый разворачивается и оказывается в нескольких сантиметрах от лица Сонхва. – Ну… – понимая, что при таком расстоянии дыхание касается чужой кожи, Пак не решается говорить дальше. Да и не знает, действительно ли хочет он что-то сказать. Наверное, он высказал всё запланированное ещё в самой просьбе отвезти его куда-нибудь этим вечером. – Просто не думай, принцесса, – ухмыляется и притрагивается руками к талии светловолосого. – Ты же, вроде, для этого хотел сюда?       Следуя направляющим прикосновениям, Сонхва оказывается почти прижатым к Хонджуну. Который не только не стесняется вторгаться в чужое личное пространство, но и просто стирает такое как явление, соизмеряя его с своим собственным. Заставляя парня теряться в банальном незнании таких вещей. Да, сам Хонджун знает о таких вещах слишком много. – Зачем ты продолжаешь называть меня так? – потерянно тянет Пак и понимает, что с каждым движением отчётливость восприятия всё больше и больше рассыпается. – Меня от этого прозвища за день в группе успевает стошнить несколько раз. – Правда? – Ким смеётся звонко, двигаясь под музыку. – Я думал, что оно напрягает только меня.       Путаясь в смысле слов, Сонхва перебирает сказанное по буквам и пытается собрать россыпь понимания. Но и при смене акцентов всё звучит так же, как и прежде, и парень недоумённо наклоняет голову. – Напрягает? Почему? А если напрягает, то почему ты зовёшь меня так же? Для чего?       От переизбытка волнообразных символов на конце предложений, Хонджун раздражённо ведёт подбородком и улыбается уголками губ. Давление на талии усиливается, а после Ким в круговом смещении подталкивает Сонхва ещё дальше от толпы. – Не думать не получается? Совсем? – Я хочу понимать, что за сложность называть меня по имени? – Принцесса-а, – медленно по гласным, и взглядом намного дальше простого созерцания. Распробовав слово на звучание, Ким поджимает губы в очевидном для себя убеждении. – Как ни крути, видеть реакцию в твоих глазах приятно. Напрягает меня другое, – по его лицу скользит тень иронии, и Сонхва слишком хорошо понимает, что его собственное тело не более, чем игрушка в чужих руках. – Что же? – совсем тихо. Только и смотря на азартную похоть в чужих глазах. Изо всех сил стараясь свои глаза не закрыть.       Ким в ответ только смотрит и окончательно перестаёт двигаться. Он, на самом деле, видит перед собой то, что хотел видеть бы чаще. Затуманенный взгляд Пака пробирает горечью и сладостью одновременно. Как выпитое за барной стойкой. Намного лучше этого. Сонхва в приглушенных тонах с розоватыми оттенками самый лучший напиток. И, похоже, его так же легко выпить как и розовый шот. И потому Джуну так сложно с этим всем. Дурно от того предположения, как часто Сонхва предлагает себя выпивать.       На короткие блики света Пак улавливает давление на плечи. Стену за спиной. Дыхание в губы. Дальше всё скручивается в ещё одну воронку с перетеканием действий и ощущений. Хонджун целует в губы. Сильно. Жарко. Влажно. Он не стесняется соприкасаться языками, действуя так, как ему хочется. Стыдно. Желанно. Необходимо. Сонхва чувствует руки под своим свитером, которые гладят бока и опускаются ниже. Пояс немного оттягивается, и подушечки пальцев пробегаются по пояснице. Стыдно. Стыдно. Стыдно. И Сонхва кажется , что нужно оттолкнуть. Потому что это всё не так. Потому что это выглядит слишком неправильно. Но он сам предложил себя. Сам начал эту игру, в которой заведомо проиграет, и смысл от этого не становится размытей. На самом деле, Сонхва хочет, чтобы Хонджун прикасался к нему именно так, чтобы он не прекращал начатое ни при каких обстоятельствах.       Сам Хонджун ведомо реагирует на податливость перед ним. Неспеша и наслаждаясь, он перестаёт целовать губы, чтобы склониться к шее и ласкать её пробирающими поцелуями. От каждого по коже лучами разбегаются мурашки, подбирая в сознании правильные аргументы к тому, почему телу нельзя сопротивляться. Сонхва даже сквозь музыку слышит дыхание Кима, чувствует, как он с новыми поцелуями всё больше мажет по коже языком и понемногу втягивает её в рот. Стыд забывает, что он такое, и в голове бьёт одно единственное чувство. Сонхва боится назвать это по имени. Потому что у игрушек не бывает таких функций. Ими играют. От них получают желаемое.       Когда басы колонок слышатся будто обёрнутые плотной тканью, Пак ведёт головой по каменной кладке, пытаясь увидеть приглушённые световые лучи зала. Но взгляд сталкивается с тёмной портьерой и дымчатым засветом за спиной Хонджуна. И почему-то это устраивает. Сонхва возвращает глаза к привычным очертаниям кирпичей, и когда Ким прижимает его бёдра к стене, небольшое пространство между углом и шторой содрогается негромким стоном.       Внезапность обрушивается осознанием того, что будет дальше, но диссонирует с наступающим несоответствием ощущений. Пак внезапно чувствует холод. Размытая реальность проступает в видение чертами лица Хонджуна, который оказывается на несколько шагов дальше. Он смотрит разочарованно. Издевательски. Даже не усмехаясь. – Слишком растрёпано, принцесса.       Три острия на каждое слово, и они вводятся под кожу резко. – Слишком по-блядски.       И злость внутримышечно.       Сонхва выдыхает остатки дурмана, проясняя для себя происходящее. Больно. И за это хочется платить тем же. – Ну так тебе не привыкать, – колко. – Знаешь, как с таким управляться.       Глаза в глаза. Делясь злостью обоюдно.       Хонджун отклоняет голову назад, и на его плечи спадают более длинные пряди маллета. Прищур с едкостью, за которой прячется всё остальное. – С тобой и знания не нужны. Просто.       И он не оставляет возможность для ответа. Просто уходит. Под чёртов ритм с колонок. Сонхва ненавидит себя за несдержанность, за неумение думать, прежде чем делать. Собственные слова всё так же звучат в голове, и вместе с ними выстраивается понимание, что теперь Хонджун с ним даже не заговорит. Слишком лично, знал как. И лишь одно ломает траекторию соответствия – Сонхва всё ещё чувствует оставленные на коже поцелуи, и они ему не противны. Возможно, Хонджун в чём-то прав. Возможно, с ним действительно проще, чем с самой податливой блядью.

***

      В проходе между аркой и дверьми утренний свет бьёт ровно по контуру свода. Пол в мелкой плитке шахматного порядка, и ветер гоняет по ней залетевшие лепестки персика. Ещё достаточно прохладно, чтобы стоящий на сквозняке светловолосый парень ёжился и прятался за ворот куртки. Утренняя прохлада всегда обманчива, но затягивающееся постепенно тучами небо подсказывало, что без зонта сегодня будет не очень. А если погода ухудшится ещё сильнее, то лётную практику в группе Сонхва отменят. Будет крайне бесполезный день.       Пак смотрит за стекло бордовой двери, и даже сам не знает, какого хрена он вообще творит. Приехать к семи. Потому что Ким всегда приезжает в это время. Всегда раньше других примерно на час, который он добросовестно уматывает в спортзале. В десять к занятиям приступает группа Сонхва. И всё это знание, конечно, хорошее, но из этого у парня напрашивается один простой вопрос – какого, собственно, хера? Его, как минимум, кинули, а как максимум – проехались сверху. И не факт, что не сделают снова.       И Сонхва в этой ситуации рефлексией не блещет. Вообще. С коротким «ну и хуй с ним», он тянет красное дверное полотно на себя и с твердой решимостью отправляется в раздевалку. Жаждая, как минимум, застать Кима почти переодевшимся. Как максимум – и брезговать решимостью он не станет – без одежды. И если Хонджун не найдёт соответствие для слова «блядь», то это будет самый бесполезный день.       Параллельно стенам коридора, который разделяет раздевалки и три спортивных зала, тянутся длинные скамьи из тёмного дерева. Зелёная краска на панелях и коричневый пол. Сочетания хуже трудно найти. И в самой раздевалке эта палитра почти повторяется, с тем лишь изменением, что к этому добавляется металлический блеск шкафчиков для личных вещей. Никакой эстетики. И если Пак и не особо любит своё прозвище, он всё равно понимает, чем он его заслужил. Соотнесение чистоты с красотой, четыре комплекта спортивной формы с обязательно гармонирующей цветовой гаммой – и бейдж «Принцесса Пак» с пластиковой диадемой от Уёна на первом курсе.       Мнимо надевая свой серебристый ободок в камушках, Сонхва материт Кима за то, что именно в этих условиях ему придётся вершить месть. Делать очаровательного парня своим до каждой поры на коже. Внимания добиваются присваиванием, а для этого нужно проявлять смелость и получать по заслугам. И пусть это раздробит все принципы в пыль, Сонхва не намерен терпеть своё безответное влечение ещё хоть какое-то время.       Громкое лязганье металлического наличника двери заставляет Хонджуна содрогнуться. Замирая с чёрной футболкой в руках, он оглядывает входной проём, в котором стоит Сонхва. Когда их глаза встречаются, Пак смотрит несколько секунд, а после толкает дверь к косяку, разворачиваясь спиной к Киму. – Ты так и не ответил на мой вопрос, – невозмутимо, почти безразлично и опуская дверную ручку, когда защёлка входит в лунку. – На вопрос? О чём ты?       Ким непонимающе выгибает бровь, наблюдая за тем, как Сонхва проворачивает замок.       Два щелчка, и в комнате повисает тишина.       Парень у двери смотрит сквозь упавшие на лицо пряди. Смотрит на открытую грудь, на смуглую кожу, под которой так хорошо очерчены мышцы. У левой ключицы несколько букв выведены черным, и, вычитывая их, Пак поднимает взгляд к глазам темноволосого. – Почему так напрягает то, как меня называют? – Серьёзно? – Ким приоткрывает губы и ещё больше хмурится.       И ещё больше молчания.       Сонхва это нравится, ведь эти бесполезные звуки так часто не выражают правды. Постоянно режут кожу. Предоставлять Хонджуну материал для очередной желчности он не станет. Ещё одного ядовитого слова ничто не выдержит. Притворство никогда не будет приносить Киму пользу. Оно будет делать его слепым и глухим в отношении истинных чувств и намерений других. Неумение впускать людей в свою жизнь – хреновый навык. А потому парень делает несколько шагов в сторону стоящего. И останавливается на расстоянии вытянутой руки. На то самое мгновение, за которое успевает увидеть на лице интерес и внимание.       Убедиться.       Соотнести всё.       И толкнуть Хонджуна на стоящую сзади скамью.       Сонхва всегда гордился своими ногами. Он знал, что его рост и стать были причиной неиссякаемой зависти и неискренности в школе. Парни не любили его за то, что он был красивее и привлекал внимание противоположного пола. А Сонхва ненавидел узколобость и стандартизацию человека. Он слишком отчётливо понимал, что никому не сможет составить конкуренцию. Потому что видел свои ноги исключительно на крепких мужских ногах. И сейчас очевидно, что только на ногах Хонджуна.       Ким без удивления не теряет равновесия, когда светловолосый заваливается на него всем весом. Фиксирует парня руками, держа ими за спину, и двигается по скамье дальше. Содрогается от трения куртки об обнажённую кожу и, когда Пак ведёт холодными ладонями по позвоночнику, втягивает как можно больше воздуха. – Ну так? – Сонхва смотрит сверху вниз, подтягиваясь по ногам ближе. – Почему?       И опять глаза в глаза. С пристальным вниманием, которое прочнеет в преломлениях света. Пак переводит руки на шею и запястьем ведёт по тёмной родинке, которая слишком часто становилась объектом его фантазий. Тех подтверждающих, что кое-что блядское в нём точно присутствует. И облизывает губы он с наслаждением, когда Ким смотрит на него вот так. – Почему, Хонджун?              Ким щурится, изучая эмоции на лице напротив.       Долго.       Кажется, целую вечность. Потому что Пак чувствует себя максимально неуютно на руках, которые не стремятся хоть что-нибудь делать. Не хотят делать то, чего так ужасно желает Сонхва. И лишь когда Ким замечает в глазах Сонхва такую детскую неподдельную обиду на то, что его манипуляции, как ему кажется, не оказывают должного эффекта, он сдаётся. Он опускает одну руку на поясницу Сонхва, прижимая его ближе. – Есть предположения, принцесса? – с тихим выдохом и горечью. Потому что ему ужасно нравится эта неугомонность и искренность напротив. Это желанно.       Пак упирается лбом в висок Хонджуна, спускаясь чуть ниже, и губами ведёт по щеке. – Кроме того, что ты козёл – ни одного, – говорит тихо, неуверенно трясь о возбуждение Кима. – Буквально последняя мразь, Хонджун. – Зачем же так грубо? Почему забываешь о своих манерах? – почти без остроты в словах, смотрит внимательно, изучая всё-всё, что рисуется на лице рядом. – Откуда им взяться у бляди? – чеканит с отчётливой расстановкой иронии и злости. – Как стелился, так и говорил. – Стелился?!       Сонхва не выдерживает и толкает плечи Хонджуна, вжимая его в стену. – Хонджун, ты вьючное тупое животное! Ты подумал, что для меня норма быть таким?! Я… – слова в предложения складываются дерьмово, и светловолосый замирает, с ненавистью и обидой смотря на обожаемого человека перед собой. – Ненавижу тебя, Ким…       Сонхва пытается отклониться назад, чтобы встать с колен, но именно в этот момент Хонджун резко дёргает его обратно и обхватывает лицо двумя руками. Губы двигаются так же требовательно, как и прежде, но более аккуратно, не срывая поцелуи с мягких губ напротив. Обминая их и понемногу, Хонджун изучающе проводит языком по внутренней стороне. – Значит, мне не показалось, – он выдыхает в щёки и гладит их подушечками больших пальцев, – ты действительно хреново целуешься. – Пиздец ты наблюдательный, – ядовито басит Пак и ещё раз толкает темноволосого к стене. – Ты похож на дракошу, когда вот так истеришь, – незамысловато тянет, продолжая вести пальцами по коже.       Сонхва стопорится как робот, которого коротнуло в сети, и обалдело округляет глаза. Теперь он даже не знает, бежать ему с этих колен, или начинать приводить в чувства их обладателя. – Какой нахрен дракоша?       Ким заметно куксится под взглядом Сонхва. Но после вновь приобретает свой усреднённый пофигистически-уверенный образ. – Ну если я осёл, – с расстановкой начинает, кивая на каждое слово, – то ты дракоша. Тебе идеально подходит.       Сонхва продолжает хлопать ресницами. – Ты не мог не смотреть Шрэка…       Выражая на лице троеточие, Пак скептически оглядывает парня, который для всех и всегда был грёбанным воплощением рок звезды восьмидесятых. Шаблон не то, чтобы рвался, Сонхва ожидал, что нечто подобное в Киме будет, но… – А у тебя много таких больных фантазий?       Хонджун усмехается, качая головой. И придвигается к лицу Сонхва. – Не много, – выдыхает прямо в губы. – Но если бы ты сейчас мог видеть себя, – внимание самое необходимое, и такое, какое Пак никогда не видел в этих глазах, – мог чувствовать то, что чувствую я.       Руки темноволосого опускаются на бёдра Сонхва. Он продолжает смотреть на своего визави, неуверенно притрагиваясь пальцами к мягким мышцам ягодиц. – Не пей, если для тебя много. И не предлагай себя как вещь. Может я и осёл, – дёргает головой и грустно усмехается, – но не по сути животного. У меня не в норме вступать в интимные связи с пьяными людьми.       Пак сглатывает ком в горле. Раньше без алкоголя он никогда бы на такое не решился, но теперь всё кажется слишком естественным, чтобы нашлась хоть тень целомудрия себе отказать. Ни к кому он не испытывал хоть что-то подобное, никто не вызывал у него столько противоречивых чувств сразу. Никому другому он не позволил бы так касаться его. – Сейчас я трезвый. И я не предлагаю. Я требую. Плевать на всё. Хочу только тебя.       Напротив щурятся и на щеках опять появляются складочки. – И всё-таки ты уверен, что я таскаю смазку и презервативы с собой от нечего делать. Я действительно произвожу такое впечатление?       Тёмные глаза светловолосого заполняются растерянностью. Он нервно закусывает губы. – Нет… У меня вообще был план…       С этими словами он всовывает руку в карман куртки. – Ты серьёзно? – бросая взгляд на любовный набор, который достаёт Сонхва, Ким изо всех сил старается не смеяться. – С самого начала. Это будет вместо тренировки, которую ты пропускаешь, – последнее Пак говорит твёрдо, явно давая понять, что отказ сейчас даже не существует как явление, иначе ему и вправду станет стыдно. Чуть отклоняясь на коленях назад, он сбрасывает с себя мешающую куртку. – И ты что-то говорил о моих фантазиях?       Пак прижимается губами к теплой щеке Кима и тянется руками к ширинке его джинсов. Со звуком расстегивающейся молнии, он поднимает взгляд к глазам рядом. – Скажи мне, если будет совсем неправильно. – Похоже, ты не совсем понимаешь, какой эффект ты на меня оказываешь, принцесса, – наклоняет голову и ведёт пальцами по коже светловолосого. – И если ты удумал делать минет, Пак, то…       Договорить Хонджун не успевает. Сонхва сейчас слишком решительный.       Оказываясь на полу, он без сомнений тянет тёмную ткань джинсов, подцепляя резинку белья с чёрными буквами. Оказывается, что родинки у Кима есть и на тазовых косточках. Их там целое созвездие. И у Сонхва в голове только одно.       К ним.       Руками. Губами. Языком. Вслушиваясь в такое необходимое дыхание сверху и теряя голову в своих же мыслях.       Опускаясь поцелуями ниже, он находит в голове так много неожиданного, так много запретного. И такого доступного, когда у Хонджуна такая мягкая кожа на внутренней стороне бедра. Зажимать руками и целовать с языком и лёгкими покусываниями – это самое приятное, что только мог представить себе Сонхва. – Сон.. хва-а… – тихо и надрывно одновременно. С короткими заминаемыми стонами на выдохах.       Хонджун выглядит абсолютно разбитым. Истома делает с людьми невероятные вещи. Такой Хонджун не может язвить, не способен надрывать кожу и смотреть, как на ране каплями собирается правда. Он сам сейчас ранен. И правда в том, что его жизнь ужасно растрёпанная блядь, в которой красивое разбивается, желанное продаётся, и потому он не верит в целостность чужих намерений.       А Сонхва и не просит. Он сам будет растрёпанным и разрушенным. И покажет, что с ним это будет красиво. Вопрос ведь в этом – с кем.       Прикасаясь губами к розовой головке, Пак понимает слово «падение». И ему не жаль. Внизу необычайно комфортно. Слизывая выступающий предэякулят, он готов разрушаться для Хонджуна. – Хва, стой… – рвано дыша, Джун тянется к лицу Сонхва и гладит ладонями его щёки. – Иди ко мне.       Подхватывая за руки, Ким влечёт его к себе. Когда Пак становится рядом, Хонджун неспешно расстёгивает ремень его брюк, наблюдая за каждой сменой эмоций. – Надеюсь, у тебя не кружевное бельё, принцесса, – с тонкой усмешкой и расстёгивая молнию с двумя небольшими металлическими застёжками. Ему нравится. Ему чертовски нравится эта особенность и аккуратность. Потому и сам он старается быть аккуратным и хоть немного. Соответствовать. – Ты говорил, что у тебя не так много больных фантазий. – А почему больных то? Тебе бы очень подошло кружево. Белое.       Темноволосый перебирает пальцами по мягким половинкам, слегка сжимая особо приятные места. И на этих прикосновениях Пак слишком поздно вспоминает главное правило обращения с ним. – Джун, Джун... Сто-ой. Не делай та-ак, – прерывая каждое слово плохо заглушаемым смехом, Сонхва руками хватается за предплечья парня. А Ким, доходя пониманием, эти стремления пресекает ещё более активным сжиманием чувствительных точек. – Ну-у пожа-алуйста!       Хонджун опирается подбородком о живот Пака и смотрит на скручивающегося от смеха парня. Продолжая понемногу жамкать его зад. – Боишься щекотки на попе? – несколько особо прицельных сжатий. – Вот это подаро-ок. – Сволочь. – Как много сегодня комплиментов. А это ведь только начало.       Вдыхая, Сонхва уже подбирает слова, чтобы сьязвить, но тут же выдыхает обратно, ведь Ким беззастенчиво берёт его член в рот до основания. – Хонджун-а…       Слишком много знает о таких вещах. Подталкивая Пака руками сзади, он расслабляет горло, пропуская головку до конца, и, находя верное положение, начинает покачивать головой. Потом выпускает орган, лаская чувствительное место языком. И смотрит из-под полуприкрытых ресниц. – Всё-таки я спрошу. Хочешь ли ты, чтобы я тебя растянул, и мы пошли дальше? – Нельзя быть таким тупым, Ким! – почти что истерически он опускается на скамью, ставя колени с двух сторон от бёдер Хонджуна. – Быстро взял смазку и сделал всё как надо!       Больше не тратя время на слова, Хонджун выполняет указания. Он всё ещё не знает, чего можно ожидать от Пака, когда его требования не исполняются. Открывая лубрикат, он подталкивает Пака ниже, заставляя полностью обхватить его бёдра. И Сонхва делает всё более чем правильно. Он выгибается в спине, предоставляя Киму лучший доступ, и, видимо успокаивая собственные нервы, тычется носом в его висок.       Джун медленно ведёт руками по тонкой как для мужчины талии, переходя на округлые бёдра, и раздвигает ягодицы. – Пожалуйста.       С этим оглушающим шёпотом, Хонджун прикасается к чистому и слегка разработанному проходу. До обоняния долетает лёгкий синтетический запах клубники, и Ким с этим соглашается. Сонхва идеально сочетается с этим запахом. Он целует его шею, когда пальцы проходят на одну фалангу. На это не реагируют. Выдавливая ещё больше смазки, он входит дальше и раздвигает пальцы в стороны. И с этим Ким слышит лишь дыхание. – Принцесса? Ты в порядке?       В ответ шуршат носом где-то в районе шеи, и Ким улавливает только тихое «двигайся». – Ты прекрасен, – свободная рука ласкает возбуждение. – Прекрасный малыш, – губы успокаивающе целуют тонкую кожу на ключице.       В изгибе плеча от этого шумят и выныривают двумя тёмными янтарями, морща нос. – Я старше, Ким. – Ты чувствуешь себя сейчас старше, принцесса? – пальцы толкаются резко и глубоко. – Мне называть тебя хён? – подушечки слегка задевают простату.       Сонхва теряется на груди, где и выстанывает самые сладкие для Хонджуна звуки. Пробираясь пальцами на максимум, Ким вновь затрагивает чувствительность, и даже не представляет, как Пак будет выглядеть дальше, если уже сейчас он такой сахарный. – Сладкий-сладкий малыш…       И Пак больше не сопротивляется. Он жмётся к Джуну всем телом, самостоятельно насаживаясь на его пальцы. И с каждым движением выглядит все более и более прекрасно. Хмурится мило, пытаясь найти то самое положение. Стонет пошло и вожделенно трахает пальцы Кима. На щеках клубничные оттенки, и вся эта картинка неожиданно видится полностью совершенной. Почти совершенной. – Ты совсем забыл обо мне? Да? – усмехается и притрагивается свободной рукой к щеке светловолосого. – Такой увлечённый, – пробирается пальцами в светлые пряди. Двигается до затылка. И слегка тянет за них назад. – Зачарованный малыш, – почти шепчет, наслаждаясь каждой деталью. Понимая, насколько же ему это нравится.       Сонхва приоткрывает веки и сквозь дымку наслаждения видит тёмный взгляд таких важных глаз. Которые смотрят так именно на него. Только на него и должны. Он ни с кем этим не поделится. Никогда. Только его. Чтобы целовать. Чтобы обводить языком эти почти всегда обветренные губы. Пак сминает их со всем возможным желанием и толкается языком в тёплое пространство рта. На кончике языка чувствуется лёгкая горечь от утреннего кофе, который он пил, а дальше одна сладость, когда Ким отвечает на поцелуй. – Помоги мне, – разрывая влечение, Сонхва цепляется за плечи напротив и приподнимается на колени.       Хонджун прижимает парня к себе и направляет его. Когда головка члена касается прохода, он шумно выдыхает и оглаживает мягкие половинки, прося замереть. У Хонджуна впервые не получается открыть презерватив сразу. И он очень надеется, что этого не замечает Сонхва. Почему-то хочется оставаться для него безупречным. До конца уверенным в себе. Но руки дрожат, и когда он толкается в тугость прохода, обхватывая бёдра, то не может не спалить тремор.              Сонхва начинает двигаться сам. Практически рассыпаясь на атомы от полноценной стимуляции. В исступлении плавно перекатываясь на бёдрах, он плохо держится за плечи, а потому полностью обнимает Хонджуна, пытаясь найти опору. Но сознание отказывается работать правильно, и он забывает, что вообще должен делать.       Его спасает его очаровательный парень. – Смотри на меня, Хва, – приподнимает его подбородок одной рукой, а после обхватывает его бёдра. – Смотри на меня...       И светловолосый не может отвести взгляд. Он смотрит на желаемое. На прекрасное. На самое важное в списке любимых явлений. На своего очаровательного парня. С каждым толчком оба медленно приближаются к грани. И стремление становится всё более развязным, неконтролируемым. Стоны мелко содрогают пространство, и хоть бы никого не заинтересовала дальняя раздевалка. Наверное, это всё-таки важно.       Целуя щёки Сонхва, Джун стимулирует его возбуждение. И надеется, что сам дотянет до конца. – Ты очаровательный, Хонджун-а, – а Пак ломает эти надежды. – Самый-самый-самый... – и тоже падает в эту воронку.       Когда окружающая реальность опять приобретает чёткие очертания, Сонхва лежит на плече Кима и лениво оглядывает зелёные стены. И сейчас они кажутся ему вполне приемлемыми. Больше белого и было бы вообще даже как-то эстетично. – Принцесса…       Пак разворачивает голову, попутно убирая чёрные пряди с шеи Джуна, и смотрит в зовущий взгляд. – Ммм?       Хонджун рассматривает лицо рядом и протягивает руку к высветленным волосам. И Сонхва не может не спросить. – Я выгляжу растрёпано, да?       Рука в волосах замирает. Уголки губ дёргаются в простой неподдельной в улыбке. – Да, и это почти сносно.       Пространство постепенно заполняется звуком взлетающего самолёта. До начала практики они не успели. Но Хонджун обязательно нагонит упущенное и научится идеально проходить турбулентность. Обязательно.       Сонхва медленно ведёт пальцем вдоль чёрных букв под ключицей Кима, растянутых размашисто в такое избитое, но абсолютно важное «fly».