Турбулентность

      Зал шумит на разные лады. Ответвлённое представление о том, какими бывают вечера гонок подчёркивается параллельными градациями собирающихся в этом баре людей. Разность лиц, яркость света и точёные эмоции под аккомпанемент избранной классики альтернативы. В особом соединении человеческой беззаботности и мнимой безграничности. А быть может и действительно такой. Тут смещается многое, и определить, какое ощущение реально, а какое подводит под дурман атмосферы — невозможно. Сонхва затягивало такое ещё с первой встречи с Хонджуном. Как проектор Ким проецировал сплетение всего необъяснимого чувства, которое вот здесь обостряется и возводится в степень. На выдохе получаешь многое. И единственное, чего хочет Пак прямо сейчас — быть причастным к этому всему.       Быть причастным к Хонджуну.       Не получается. Примерно уже как полтора часа не получается.       Когда Ким в сантиметрах и на миллиард дальше, Сонхва теряется. Линия увлечённой беседы упустилась ещё у исходной точки, а происходящее сейчас горит цветными пятнами окружения. И светловолосый не находит себе места в этом круговом и обнуляющем. Он всегда понимал собственную невписываемость в окружение Кима, даже одного внешнего вида достаточно, чтобы понимать это, а несметное «принцесса» горело совсем неприятным чувством несоответствия. Найдя недосвоё положение возле окна, Сонхва вылавливает в нём что-то как раз для соответствия, но чем больше разговор за столиком ускользает дальше, тем сильнее Пак стопорится. А он так не привык. Это его пиздец как бесит, если честно.       Демонстративно подцепляя и притягивая бутылку, Сонхва открывает прозрачную в стекле и, выуживая из головы все свои крайне скупые познания в смешении напитков, добавляет в свой стакан тоник. Акцентно на движениях. Чтобы уж точно для тех, кто все полтора часа не иначе как в танке. Со стуком дна стакана по дереву столешницы это срабатывает. — Ты всё ещё рискуешь делать это самостоятельно? — ухмылка Хонджуна дозвуковая, буквально в пропитке каждого слова, и, даже не одаряя вниманием, светловолосый видит ту колковато-мягкую. Сложную. Нужную.       Неспеша проскальзывая взглядом по тёмным прожилкам стола, Пак едва оглядывает из-под полуоткрытых из-за детально смимикрированной ответной улыбки и чуть склоняет голову. — Ну так если не уделяют внимание…       Недосказано и сказано. Переиграно. В прикусывании нижней. В акцентировании на нужном. — И без него, вот, приходится самостоятельно… — даже не обвиняя в тональности, просто закапывая всё тем же взглядом.       Темноволосый приоткрывает губы, оценивая оказанный выпад. И просчитывая варианты отката, который будет после такого вот взгляда. А Сонхва положений не меняет. Если не считать обострения и лёгкого изгиба бровей. Колко. Нагревание жидкости и тонкое введение внутривенно. Лицо Кима озаряется ямочками. Возможно, он никогда и не узнает, какие смешения в человеке напротив. Обхватывая кисть Сонхва пальцами, Хонджун притягивает её ближе к себе и забирает бутылку. — Ты же знаешь, как это изменить, — опускает взгляд к стакану и кладёт на его ободок резную лопатку с отверстиями посередине. — То есть, всё равно делать самостоятельно? — вяжет дальше в положение уличённого, подначивая очевидным, что вот он весь здесь, а внимание Кима меж тем затерялось. Пролетело мимо, как фанера над Парижем. Вновь. Будто бы Сонхва прошлого опыта было мало.       Кратко мелькая эмоцией, Хонджун льёт прозрачно-голубоватую сквозь помещённый на лопатку кубик сахара. — Я не это должен был сказать, так? — с той же улыбкой и пододвигая стакан светловолосому. — Наблюдательный.       Линия губ. Ядовитость взгляда. С кивком Сонхва выпивает предложенное и щурится от обволакивающего обжигания. Пока он выдыхает, восстанавливая неизбежно мутнеющее восприятие, Ким придвигается ближе, к самому лицу. Вглядываясь в точечные изменения чужих ощущений. — Тогда, что мне следует сказать взамен?       Дрожание ресниц и кофейные тягучие оценивают приближённое. Чуть сверху вниз из-за умышленного расположения для видимости, и Пак соответствует этой данности в любом возможном стечении обстоятельств. Ким сам поместит себя, если потребуется. — Думай.       Отрезает. Разгорячённое дыхание у самой кожи темноволосого, и он мысленно стягивается к такой прекрасной картине перед глазами. Раздражённый и поступательно пьянеющий Сонхва. Поступательно…       Проходясь языком по губам, Ким улыбается и, пробегаясь взглядом вниз-обратно, отвечает с прогибом под извиняющийся. — Буду изменять сам? — И не иначе, Ким.       Хонджун довольно хмыкает и возвращается на прежнее расстояние. Более безопасное расстояние уже от такого затягивающего Сонхва. С рациональным соображением и возможностью участия в гонках пьяный Пак нигде не пересекается. Но с утверждением Ким всё же согласен. Вот так желание ехать быстрее возрастает в разы, а суть любой манипуляции ну очень проста.       Сидящий на соседнем диване Юнхо оценивающе оглядывает двоих на рассмотрении. С прищуром он откланяется на кожаное изголовье и, выдыхая, сводит внимание чуть дальше в углубление зала. Знакомо. Очень, очень повторяющее. В примерной прокрутке года на два и с изменением на одного действующего героя. У барной стойки прицельно не смотрящий, и в целом абсолютно не похожий. Другой. Но всё же не всегда разные переменные приводят к разному результату. Хотя, если они кардинально разные… Отпивая свой джин-тоник, Чон опускает взгляд от чужой сводящей подачи у бара. У жизни своя ирония.       Пара экранов на кирпичном простенке сменяет картинку какого-то клипа и Чон подмечает уже включённую съёмку с нескольких главных точек трека. Вылавливая время электронных на том же простенке, он подталкивает Хонджуна. На направленный кивок темноволосый оглядывается, и Юнхо видит, что за сменой эмоции следует напряжение. Для любого другого это останется незамеченным, но Ким для Чона слишком друг. Слишком изучен тот более узкий спектр эмоций, в котором всё мельче деталей. И в этом складывается очевидное. Хонджун не хочет ехать против Ёсана.       В нарастающем вокруг шуме вытапливается ещё одна перемена. Пока райдеры собираются и все голоса заворачиваются воронкой, в неё разом погружается Сонхва. Не до конца доведённый собственный акт сворачивает декорации прямо за шторами век, а взгляд бесцельно ищет что-то внизу. Чтобы неуверенность не плескалась так сильно в отражении глаз, и чтобы своё непреодолённое с неопределённым не загоралось в мутности чем-то новым. Оценивающего взгляда Ёсана было достаточно для этого. Кимовского внимания оказалось недостаточно для другого. Внезапно прочтённая за оцениваем боль стала нечаянным откровением, облик которого не вязался с личным представлением Сонхва о Ёсане. Из этого наружу вышла катастрофическая недосказанность, а как итог — необъяснимая необходимость знать больше.       Ким ведёт по ладони, поджимая пальцами к середине, и выуживает внимание Пака к себе. Помутневшие кофейные фокусируются под цепкий внимающий, и всё недосказанное остаётся за этими соединениями. Шумность подчёркивается размеренной гитарной партией прямо с колонок, и только между двумя тишина выпадает сразу после струн секретами, которые видит каждый из них. — Сонхва, — стягивает по умолчанию важным. Слышать своё имя, — ты тут на своём месте. Знать простое-нужное.       Отклонение головы чуть назад с соскальзывающими светлыми прядями с глаз. И ухмылка на уголки в падении света, пока напротив проникаются этим. — Всё равно докажи это.       Ответная полупроницательная улыбка под ещё одно лёгкое сжатие, прежде чем Хонджун встаёт с дивана и оставляет белую цифру один для рассмотрения через пространство зала. Для Сонхва она даже с закрытием видимости остаётся такой же чёткой с потрескавшейся сеточкой на краске. — Юнхо, — разворачиваясь обратно к столу и решительно оглядывая стеклянные ёмкости. — Сделай мне ещё один такой. — Ц-ц, я же помню, чем это чревато… — Чон усмехается, но всё же тянется к стакану Пака. — Тогда тем более, — взгляд к двум экранам с трансляцией трека и возврат к сто первому и сто второму проценту страха, ведь Сонхва знает, как безбашно ездит Ким без него. — Тогда сделай два.

***

      Белая разметка в свете диодных. Объезженная по прямым и касательным трасса представляется такой же неизвестной, когда сетка дополнительного маршрута изменена, а в усложнение дан дополнительный километраж, который изнуряет необходимостью постоянной бдительности. В размеренном дробном уже ожидающих старта Хонджун оценивает количество райдеров спереди. Их восемь. Восемь скоростных помех, которые желательно обойти до городского участка. Минимум расстояния и возможностей, максимум фатального соприкосновения и ни одного обходного. Только гнать на обгон, лавируя между не менее жаждущими прийти первыми.       Синее вязкое впереди остро прорезается ярким светом фонарей, и дорога кажется центробежностью всего происходящего. На старте десять участников, и со спущенным флагом буквально каждого поглотит это особое существование в дорожном покрытии. И Ким бы соврал, сказав, что он не будет первым в очереди на эту воронку. Боковым, но несмежным парень улавливает характерные движения рук, проскальзывающие по светлым прядям и в круговом завязывающие их белой резинкой. В памяти, как под копирку. Серебристый шлем скрывает всё следом. Единственная возможность прийти первым станет зависима именно от этого. Отрицание будет ложью. В этой центробежности Хонджун терялся на каждом заезде в первые полгода после. В те долгие дни блистеры антидепрессантов сменялись один за другим, запиваясь крепким алкоголем и гравируя в голове подтверждение, что вина никогда не лежит на одном человеке. Она между ними. И вопрос лишь в том, какими изощрёнными путями можно было прийти к этому.       С громким отсчётом и спускаемым флагом в тонких женских руках темноволосый вспоминает об этом «между» остро. Когда серебристая Ямаха резко стартует и в близости со знаком «слишком» обгоняет его. Отрицание будет ложью. Прокручивая рычаг газа, Хонджун въезжает в эту воронку.       В гонке, как и в жизни, есть две определённые особенности, противопоставляющие и дополняющие друг друга. Рвясь вперёд, контролирующий ручку газа стремится обойти имеющиеся преграды быстрее, оставить так или иначе мешающее как можно дальше, получив время форы. Перед тем как всё закончится. Вторая же деталь появляется из последнего. Когда отрыв увеличивается, а мощность заминает ощущения, единственная преграда в неожиданном осознании оказывается впереди. Залитая светом диодных бессмыслица. Конечная черта, отмеренный финальный флаг и мнимая победа. В лучшем из худшего это самый неприкрытый обман. Ни гонка, ни скорость не соответствует понятию завершения. Держащий руку на гашетке помнит это наверняка.       Рассекание отражающей фонари дороги на десять участников, на десять непримиримых стремлений продолжать движение, цель которого замкнётся на себе самом. К участию в заезде может примыкать желание наживы, но оно не станет толчковым. Кольцевая, примыкающая к Мосдэро, не претерпит материальный расчёт. Вылет, хайсайд, лоусайд — ответ любому, появившемуся тут интереса ради, и очерчивание той самой финишной не только для промысла мотогонщика, но и банальной целостности тела. В наклоне байка, во вхождении в поворот и в чётком ощущении подачи газа нет права на ошибку. Нет возможности быть неуверенным. Тут это жизнь, которая не делится на до и после трека. Финальная не станет линией с уплаченной ценой.       Чёрная Хонда с нарастающим дробным наклоняется внутрь поворота. Под коленку, с контролем скорости и соизмеряя собственный навык, Хонджун равняет байк по извилистой ленте дороги. Чуть меньше газа — падение с последующей раскруткой по инерции, чуть больше — вылет через колесо со всеми перспективами травм не совместимых с жизнью. Но что важнее — на всё обдумывание и выбор траектории с необходимым действием не более двух секунд. А выход из поворота встречает новыми преградами и путями маневрирования. И, конечно же, теми, кого Ким таки оставил позади. Каждый рвётся выйти на обгоняющую, не брезгуя грязными средствами и запрещёнными способами езды. Это, несмотря на всю организованность, всё же остаётся тем уличным варевом без правил. В котором, собственно, и весь интерес, за который платят. Есть трек, есть скорость и есть собственная причина гнать до последнего.       Ким вырвал первенство с городского участка трека, оказавшись более натасканным в резких сменах траектории. Сложная извилистая сетка без обходной — это фильтр, через который проходят только натасканные райдеры, а продолжают заезд самые матёрые, так как дальше долгие километры извилистой по сложному рельефу прибрежной зоны. Кювет — самое минимальное из представленных опасностей. Хонджуна, по умолчанию, не заботящих. Вырванное преимущество у неизменно следующей почти рядом Ямахи вымеряется одним лишним, неаккуратным движением. Ненужной мыслью. Обрывом в тягучее и неконтролируемое, где хладность сознания сотрётся, и наступит одна длинная череда ошибок.       Как ни смешно, именно на эту борьбу ставят большие суммы уже очень длительное время. Намного больше года. На чёрную Хонду и контрастирующую ей Ямаху сводят фокус, а камеры с приборных панелей ставятся в приоритете при выводе съёмки на экраны. У самих же участников эта борьба без цены оглашена. С самого уже почти забытого начала. Уступка не сошлась бы с характером, а азарт подогревал непримиримость давления, как знак доминирования и невытравливаемого желания подчинять. И ломать. На этом они сходились, даже без поступательно-возвратных. Без вот тех, дополняющих. Никто не принимал знак побеждённого и жаждал реванша. В гонке лучших по соответствию неугомонности, в стремлении к худшему, пренебрегая безопасностью.       В ночных гонках слететь с трассы проще в разы, и Ким на своём счету имеет опыт прокатки по той грани, за которой следует необратимое. Со счётом около трёх к одному и в пользу Ёсана. Наверное, единственное, что спасало Кана от собственного необратимого — преодоление финишной первым оставалось именно за Хонджуном. До определённого момента, с которого оказалось, что их личное всё же было играющими.       Ямаха приближается достаточно близко, стремясь пойти на обгон, на который у неё секунды. Новый волнообразный заворот уже идёт на просчёт апекса, и Ким понимает, что Ёсан опять на катастрофической близости, чтобы его упустить. Грань настолько же чёткая, насколько её нет — меньше мгновения на этой скорости, и райдеру обеспечен вылет по касательной. Вот только с Каном это никогда не соотносилось, а сам он в ответ относился с должной похуистичностью. Пренебрегая. Любой. Безопасностью.       Раздражённо сжимая ручку газа, Хонджун заходит на ранний поворот и уже знает, в какой точке Ямаха его обгонит. Снижая скорость и свешиваясь, серебристый двухколёсный заходит на круговой с опозданием, но получает более пологий выход, на котором он сможет разогнаться и компенсировать время, потраченное на торможение. То время, которое вдвойне теряет Ким прямо сейчас. Вхождение в широкие повороты — это долбанный кинк Ёсана, Хонджуну нечего противопоставить этому фанатичному натаскиванию навыка ещё и в той особенности, что два месяца он лишён одиночной езды. Два месяца Хонджун на совсем другом препарате. Два абсолютно других месяца.       Ямаха рвётся вперёд.       В огнях и проблесках фар разочарование выкрашивается белым. Сосредоточенность рвётся с протрескивающим, и на её место сквозь сетку трещин втекает натянутость негромких слов, выравнивание чужой просьбы. Осознание отлавливает утраченное и, растворяясь в этом концентрате, Ким склоняется ближе к чёрному корпусу Хонды, вжимаясь в него грудью. Рывками контролируя подачу газа, он срезает на выходе с поворота и, даже понимая опасность, вгоняет байк на траекторию движения серебристого.       На случайность будет поставлено всё из не имеющегося, но, давя на склонение байка, Хонджун об этом не вспомнит. Помогая правильному вхождению телом, он не слышит ничего, кроме обещания. Всё сделает сам. На каждый день весеннего месяца, на трепетность, рождённую третьего чиста. На подаренную в тот же день. На совершенно незаслуженное чувство, которое нельзя проебать. Уён подсказал.       Подрез такой же близкий, возможно, такой же опасный, но под наклоном белый байк отсекается, и, выравнивая движение, Хонда наращивает отрыв на сером с разметкой. С финальной уже в зоне видимости борьба не стихает, а долбящее в крови заставляет срывать последнее. Петляя в попытках пресечения нового обгона, Ким давит чуть резче и, заставляя уклоняться в избегании касательной, он подбивает Ёсана к прокатке по собственной грани. Оранжевое, искрящееся из-под колеса Ямахи, довершается выравнивающим балансирующим, и отрыв становится решающим, когда чёрный байк пересекает финальную черту первым.       С размашистым тормозным Ямаха останавливается. От усиленного сжатия на рулевом руки дрожат. Дробный затихает лишь на мгновение рваных выдохов за створками шлема, а после, с прокруткой гашетки, байк резко трогается с места, минуя чёрную Хонду и оглушая прорезающим гулом мотора.

***

      Узкость на пространство кирпичных стен с воздухом на запах влажного камня. Пропитка сигаретными испарениями, и долгое-долгое замыкание в этом состоянии. Остановка вместе с самим собой, разделение собственного на двоих. Внутри. Пока всё собранное систематично подскребается с краёв понимания и ссыпается вразброс на две стороны. Ожидая, пока одна из них найдёт аргументы и выиграет. Так можно назвать общее положение. Назвать и не обозначить.       «Думал, что ты будешь для него существовать?»       «Думал ли?»       Вниз по касательной. К цельной линии, почему-то оказавшейся на параллели. Эмоцией навылет и почти такой же смертельной, которая при всех попытках загнать назад просачивается сквозь пальцы. К чёрту. На выброс. В падение к серому шероховатому асфальту. Пепел опадает следом, пока кирпичная красная стена напротив вводит в кровь галлюциноген из воспоминаний. И Ёсан в своей пытке не будет брать лишь отчасти. То ли методом наказания, то ли банальной потребностью оказаться там, где можно было курить за двоих. Глупый, как и любой взятый на компромисс. Глоток воздуха соизмерен с потребностью, с тем не до конца попранным чувством, которое остаётся на правах неизменённого соответствия. Спроси себя Кан о причинах, и внутри всё заглохнет на тормозах наглухо присобаченной совести, оставив выгравированный размах пятен соприкосновения. Их уже не будет видно на коже, но они запечатаны в венах как знак отличия того введённого и требующего пополнения. Нуждающегося в этом.       У Ёсана не было усреднённого понятия совести. У него не было ничего не пропитанного тем выбранным очерком загнанной мрази, ничего из не соответствующего этому идеально проработанному образу. Он был сукой по присвоенному понятию, которое оставалось лично отрицаемым. Но оно было. Виной видимому сложное детство, в котором безотцовщина, интернат и тлеющие в безотказных способах наживы улицы. У Ёсана честно были причины — стены на каждый поворот и на все попытки к изменению. У Ёсана также были страхи. Мажущие освещением неоновых для падения теней на стены снятых комнат мотелей, чтобы усиливать и без того испорченные нормы морали. В скрутке. Возможности остановить не оказалось. Виной видимому стал осознанный выбор, с которым пошло перекраивание кожи, а шестнадцатилетний парень поставил на кон всё, чтобы взять от жизни больше, чем та сможет ему предложить. Знал об этом не каждый. Шлюхой Ёсан старался быть дорогой.       Кан сплёвывает на пол горькое сигаретное и удушивается новым, профильтрованным через подожжённый ободок. Это можно зациклить, ввести в тот повтор, в котором реакция, понятия и чувственность сотрутся, оставляя одну механичность действий. Стена напротив продолжает выжигать углы эмоций. И они стреляют. Стреляют. — Всё продолжаешь курить?       Дробью. Крупнокалиберно. Чтобы не оставлять ничего после себя с незакрывающейся двери на расшатанном доводчике. Чтобы слух изломался об уже почти забытый едва ли обращаемый за год к нему голос. И больше об то, кого же благодарить, что галлюциногенное стало осязаемым.       Хонджун становится возле красной, подмешивая в подсознательное сбои, где узкий проулок между выходом для персонала и соседним зданием вновь предлагает свои услуги. Они пользовались ими часто. Теперь не прибегнут более. Во всяком случае, не вдвоём. Кого же Ёсану благодарить, что Ким отпустил воспоминания. Отпустил всё, что Кан не смог удержать. — Я же обещал, что буду это делать за двоих.       Дым выпускается в пространство, растворяясь в кирпичных вместе со смешением искусственного освещения. Цепляющимся взглядом за эмоции у стены и опрокидывающимся внутри снарядом. Мимические складочки на щеках. Кан не любил их свыше необходимого. Он не дотягивал даже до положенного. Забирал и не отдавал. Не умел иначе. Другой, видимо, восполнил с лихвой за короткое время. А Ёсану сколько ни дай — сущность просветит, и будет потом как никогда стыдно. Стыдно. Через глотку в лёгкие полный и поддёргивающий, как от испуга, и парень давит в этой затяжке правду. Он никогда и не смог бы по-другому. — Сдержишь?       Задыхаться в глазах светловолосому непривычно. Эта схема всегда работала с его подачи, и только он умел бить так без прикосновения. Ким выучил и воспроизвёл в усиленном, превзойдя учителя. Ёсану от всех слов несказанных впервые прямо бы по этой стенке и в падение неумышленное, но заслуженное. Под вниманием чёрных. Под полностью истлевшее разочарование. Под ощутимую пустоту в них. И всё тоже. Кого. Ему. Благодарить. — Как его зовут?       В цветовом красном Хонджун щурится. Вымеривает получаемое и всё меньше понимает человека напротив. С тем же искусственным светом на чужие импульсы нервозности, которые крутят уже дотлевающую попытку вернуть равновесие образа. Взлётные полосы у каждого разные — так он думал тогда в испорченной белой простыни. Пустота же рядом с Ёсаном в течение года выжигала вопросы. Их гнала гордость и неумение прощать, которое, впрочем и почти без сомнений, дрогнуло, если было бы хоть одно объяснение. Зачем, если обещал? Почему, если любили? Зачем, если сам так ненавидел присвоенное клеймо? Ничего так и не предвиделось. Будто попытки догнаться и окончательно впечатать в кожу своё значение. Молчание сдавленное, свёрнутое. Загнанное. Хонджун мог интерпретировать только полностью утраченной необходимостью хоть как-то склеить, даже если сколы никогда и не перестанут бередить доверие сыпучестью. Но склеить можно было. В этом с собой Ким всегда оставался откровенен. Сейчас почти неважно. Сделал ли он тогда что-то не так? И была ли вообще причина? Теперь очевидно, что с Ёсаном такое понять невозможно. — Зачем тебе это?       Взгляд карих цепкий. Под мутный красный свет в последнем размазанном дыме. И откровение тянется дальше. Хонджуну всегда было сложно с пониманием этих глаз. Чистый фарс, игра на раздачу сильных эмоций и подтасовка выгодных чувств. На сетчатке ложь, в радужке выверенный ход, чтобы всегда держать инициативу. В это играть Киму было сложно, но азарт ещё тот антидот. С первого стервозного, с колкого предположения, что ему нравится снизу и единственной возможностью узнать, какая правда остаётся под множеством обходных. Это затянуло. Это стёрло. Их двоих. Цепкая боль напротив — правда. Молчание — попытка её спрятать.       Тонкая усмешка, взгляд к серому асфальту и открытость сворачивается. Введённое в привычку и отработанное до автоматизма дрожит под напором вывернутых эмоций и непривычного осознания, что терять всё-таки больно. Не проверял. Не хотел. Просто не умел как-то иначе. Дотлевшая до конца стирается в предназначенном плоском мусорном отсеке, и не только она принимает своё положенное место. Никто не спасёт использованное.       Прищур с игрой положенной, на выбор большего соответствия, ведь теперь и вправду до ссучивания всего несколько шагов. В этом не будет личной победы, не будет даже ошмётка правды. Всё та же подтянутая на углах кровати собственная боль, от которой не избавиться. И всё, что Ёсан может сказать, что ему…       Шаг. Очень. Ещё один. Очень. Улыбка лучше, когда на кирпичной стене та же картина. Выдох в чужую неожиданность, и Ёсану ужасно. Жаль. У Хонджуна губы не те же. Эмоции? Тоже. Толчок в плечи сильнее, чем был когда-то, а оттягивание не подлежит продлению. Во взгляде злость. Во взгляде боль. Поступок был ниже ожидаемого, спесь — выше положенного. Размеренность застрянет в привкусе ментоловых, а своя боль рванёт достаточно глубоко, чтобы её не заметили. Светловолосый это переиграет и будет следовать заданным правилам фарса.       Давление на сопротивление, и Ким оказывается прижатый к всё той же кирпичной. Медленный яд в улыбке отточенной, пока ладони прослеживают складки футболки на талии и тянутся дальше в углубление к пояснице. И Ёсан не знает, что режет сильнее — собственное падение, или упование им. А может быть безразличие напротив. — Тебе не идёт, — край разрыва дальше и кровь взглядом не остановить. Только усилить. — А тебе очень, — лицо не выдаст. Сохранит всю отработанность выбранной роли. И боль внутри только усилит потребность блефовать до конца. Ёсан в этом лучший.       Напротив наклон головы. Лёгкий и незначительный эмоциональный запал, который только Кан распознает. Только его он и сотрёт. Тонкие пальцы сминают ткань и тянут, выуживая её из джинсов. Едва уловимая грань воспоминаний и реальности, где действия как на повторе и эмоции им вторят. В этом Кан потеряется. Непреднамеренно. Необратимо. Межующим станет совершенно другой взгляд у Хонджуна. — Не падай так…       Последнее прикосновение к открытому участку кожи и маски можно срывать. Кану дурно прямо здесь и сейчас, ведь из этой шероховатости можно извлекать уроки. Тактильное голодание, нехватка именно этой кожи и в этой битве нужно брать перерыв. Боль станет причиной поцелуя, а предательство станет новым клеймом.       Ёсану не ново. Ёсану привычно. Щёки окрасит мягкая до приторности, и с повтором наклона головы взгляд отдаст всё тем же насмешливо-нежным. — Всегда там был, Джун.       С доигранной мизансценой тепло прикосновений растворяется в сырости воздуха. Скрипучесть кимовской куртки становится последним в одностороннем диалоге, который цепляется за черноту радужки, протягивается до поворота к двери и разрывается в сильном толчке металлической. Прямо на этом хреново работающем доводчике.       Сопровождающие огни зала втягивают в замес ударных. Ритм условный, в смешении нарушаемый, брошенный невпопад и контрастирующий на преломлениях. Его задаёт каждый, лоскутами окрашивая пространство от барной стойки до чёрных диванов на отдалении. Смещение людей, оттенков алкоголя в стаканах и голосов, чёткость которых тонет в музыке. Какофония столь же выверенная, насколько и хаотичная, и в этом создаётся собственный порядок. Биты поставленных эмоций, оттяжка для чувства вырванных из ловушки с металлическими пружинами и басы в усиление последнего, в ещё не до конца растраченной юности. Та же ловушка. Глупая, простая. Изящная в самом лучшем предложении из худшего. Ёсан выберет этот вдох, возьмёт взамен другому не отданному.       Вымеряя зал всей смысловой нагрузкой, Кан отмеряет шаги к месту своей мысленной изоляции. К почётному пристанищу оторванных, но не отвергнутых. Бар со своим звоном переливистых от янтарных к зеленоватым всегда принимает. Всегда помогает перестать думать. Это каждому нужно.       Деревянные чёрные столы, кожа обивкой диванов, золото освещения. И стекло. Стекло. Стекло. Тут мало кто чувствует себя выброшенным, путаясь в сладкой ловушке. Тут ты будешь принят, даже несмотря насколько ты не в соответствии. Потому что тут мало кому на это не похуй. Молодость, жажда, неугомонность — и ты в теме. Чуть усиль, оборви и тобой заинтересуются. Ночь в этом городе полна способами, способы полны смелостью. Последняя — безрассудством. И если в этом есть сходство, то огни начнут искрить на весь спектр, радостно приветствуя новых гостей. Ёсан это знает. Так, что не вытравить и не вырезать.       Не изменяя своим причинно-следственным, светловолосый садится на высокий барный и продолжает цепочку того же контекста, из которого он так и не может выписаться. Чужие оценивающие взгляды шлифуют его самолюбие, они же подтачивают ненависть. Ему давно стало тошно от того, насколько он подходит для постели, возможно, это всегда ему было поперёк горла. Просто он не знал другого. На всю правду в градусах он умел только это. И Киму когда-то он предложил себя в том же контексте…       Открытие двери бликует в боковой перспективе, позволяя светловолосому выловить то, что следует утопить. Вместе со своими действиями разом. Хонджун остаётся в доступности созерцания, пока отходит от входа к уже привычным местам. И Ёсан знает, что его существованию не могло быть доступно что-то большее и на дольше. Изгнанная любовь изгнанная истинной. Нельзя было верить, что из худшего может выйти прекрасное.       Угол возле окон в полной своей комплектации. С дополнением. С режущим плюс один. С минусом перед Ёсаном. Откуда он взялся — стекло бутылок не сможет это объяснить, а сам Кан тем более не возьмётся. Это вообще не в его компетенции, он таким никогда не занимался. Сбрасывать, обрывать. Заполнять, опустошать. Вот так он привык. За это огни любили его больше всего, не обращая внимания на слом внутри. Минус, плюс — светловолосого такое не тронуло бы раньше, перед ним никогда не было определяющего знака. Ноль, который был нужен ночью, к утру стирал след своего присутствия. Запах, взгляд, оттенок кожи. Развеется и не заинтересует. Забудется. Сотрется. Горячащее голову уйдёт, а помутнение оставит горький осадок.       Светлые пряди щекочут шею, когда голова запрокидывается, а горло обжигает остающимся кислотой на нёбе. В чём жалость? Ощущается распадом на части, хотя никогда не был целым. В чём боль? Глаза Хонджуна не должны были с самого начала видеть каждый секрет Ёсана. Но они видели. Они принимали, внимая правду и вынимая из привычного контекста. Первое утро не стало последним, на утро запах не отпустили с кожи. Скольжение по простыни и попытку на стабильное сломали прикосновением тёплой ладони к запястью. Хонджун не дал Ёсану уйти. Простое сердце пробовало очистить измызганное тело.       Мелодичность и помутнение в музыкальном смешении затягивает в стеклянное скольжение. Оценочные внутрь зала и примерный выбор на ночь уже ясен. Осталось лишь утопить себя до этого подходящего состояния. Исправное заполнение стакана этому поспособствует. В колонках остаётся любимый тягучий гранж, и надрывность с каждой новой становится в кайф. Мазохистское в этом поколении присутствует с рождения, это можно брать на поверку. Ровная спина, плавное движение руки с просвечивающим градусом и всё тот же взгляд, совершенствующийся тёмной подводкой. Так срабатывается лучше, пока ликёр убивает все страхи внутри. И всё же бар — это самое одинокое место, которое Ёсан находил.       Прикосновение губ к холоду гранённого останавливается сломом перспективы бокового зрения. Щурясь в усложнении, Кан поворачивает голову с сторону зрительных помех и находит в них подтверждение. Музыка тянет сильнее и непонимание с ней в увязку соглашается. Соседний барный стул проезжает по деревянным доскам пола с характерным звуком, и тот самый светловолосый парень, имени которого Ёсан так и не узнал, ставит на барную стойку свой стакан. — Не против?       Из эмоций ничего знакомого. Чистый вопрос в приподнятых бровях и открытом взгляде широких глаз. Что-то на простом. Более сложном. Хмурясь, Кан кратко оглядывает Сонхва, и, чуть склоняя голову, приглашающе указывает на сиденье барного.