Турбулентность

      После потери счёта выпитого Сонхва явно намного труднее, чем сидящему рядом. Стаканов у того чуть больше, причин, возможно, чуть меньше, помутнения же нет вообще. Натянутость словно умышленная, чтобы не казаться слабее, чтобы незваный собутыльник не смог сделать какие-то выводы, и чтобы цель его чёртового вежливого визита точно не была достигнута. По крайней мере, Паку так кажется, именно это он читает в каждом уверенном движении рук и остром отражении жёлтых ламп в глазах. Они за все те пять наполненных стеклянных ни разу не утратили чёткость, не подпустили хоть одну из эмоций, схожих с теми, которые Сонхва видел в их немом знакомстве без имён, но с присвоением ярлыков. Напротив, за каждым новым выпитым следовало усиление безразличия и такого отвязного похуизма, что становилось тошно. Выпивал Пак новое, чтобы либо понять, либо не думать о том, что именно Кима привлекало в Ёсане. И привлекает ли всё ещё.       За одно опрокидывание, Кан допивает содержимое своего стакана и, со стуком опуская его на дерево барной стойки, оборачивается к Сонхва с первой резкой подачей эмоции. Раздражение от карих разливается по всей мимике и положению тела, в котором светловолосый склоняет голову и одаривает прожигающим взглядом. – Если ты планировал содержательный диалог, то именно тебе и стоит его всё-таки начать, потому как я на эту роль не гожусь. Я даже имени твоего не знаю, – язвительная поднимает уголки губ и сужает разрез глаз, вливая в тёмную радужку ещё одну порцию презрения, – в отличии от тебя. Конечно, я мог бы обратиться к тебе как «новая попытка», но вряд ли тебе это понравится.       Закусывая щёки, Сонхва усмехается прозрачности градусной в своём стакане и против воли воспринимает сказанное слишком близко с тем, как он сам определяет своё назначение рядом с Хонджуном. На это он злится сильнее положенного и намного сильнее отведённого на это «знакомство». – Так не я планировал, Ёсан. Мне он нужен не меньше, чем тебе, ведь я знаю не только имя.       Парень на вдохе щурится, собирая сгусток тех самых эмоций, которые Паку так нужно понять, потому что обида не может вязаться с тем, как Кана представил Юнхо. Ни одна эмоция не синонимична безразличию. Которое светловолосый прямо сейчас так умело надевает на себя за секунды и ничем не нарушает нужный порядок игры на лице. Улыбка обнажает белые зубы, а выдох отвечает насмешкой с тем смысловым, что Паку ни за что не переиграть в этой уверенности. – Не думаю, что источником твоей осведомлённости был Джун. Он бы скорее тебе вообще не рассказал о факте моего существования. И, раз уж ты сидишь здесь – так оно и есть.       Ёсан попадает в цель и, видя этому подтверждение на лице Пака, довольно кивает. Дотягиваясь до распитой на двоих бутылки, он разливает последнее по стаканам. Блестящая огнями в стекле и металле дозатора возвращается на дерево, и в каждом движении Кан отмеряет свое положение. Приподнимая бокал в обращении к собеседнику и улыбкой отпивая не больше глотка, он не позволяет Сонхва чувствовать себя первее его. – Мне не жаль огорчать тебя, что ты всё ещё знаешь лишь моё имя и то, что за хорошую сумму узнает любой желающий в этом клубе. Меня же ты не знаешь, – тонально отделяя последнее и не роняя эмоций дальше иронии с тем же раздражением. – Это меня и не интересует, – отрезает, не смотря в глаза, не желая предоставлять возможность видеть, как слова вновь отбивают дротиком минус пятьдесят, но напротив и так знают раскладку секторов. – Ну конечно же нет. Ты сел сюда, чтобы узнать, насколько мы похожи. – Мы? – пауза и удивление. – Похожи? – Ммм, – парень машет рукой и, мотая головой, делает ещё один глоток, – не говори, что не подумал об этом. Даже я об этом подумал. И, хоть это и странно, ты тоже не зацикливался на определённых особенностях. Между нами должно быть что-то общее, – он улыбается тонкой, скользя взглядом по освещённому золотым пространству бара, – не может ни быть. – А у вас у всех такое непреодолимое желание быть правыми? Что-то профессиональное? – Как мило, – ирония шире. – Люблю, когда мне тыкают в то, что я шлюха, будто я могу нечаянно об этом забыть, охуеть как забавляет. Может ты ещё какие критерии сможешь вывести, ну, исходя из моей сферы занятости? – Да. Отсутствие такта, – Сонхва не успевает контролировать злость, но ответного насмешливого удивления напротив достаточно, чтобы она внутри разжигалась сильнее. – Тебя мат смутил? Или мне нужно обращаться к тебе формально? – взгляд цепко проходится по фигуре и на мгновение смещается куда-то за спину Сонхва. Возвращается с прищуром, а за жёлтым сплавом Пак опять читает обиду. С такой обычно смотрят на того, кто занимает их место. – Это даже интересно. Почему именно ты.       Попадание туда, где нельзя так. Задевая вопросы, с которыми Сонхва находил себя в каждой минуте чужого невнимания. Каждого слова, каждой темы, которую Пак не мог поддержать. С каждой секунды прожигания чёрной столешницы взглядом и отсутствия такого нужного внимания. Почему он после Ёсана. Точно ли он не попытка что-то доказать, как-то исправить всё ещё не утратившее значимость? Пак не хочет об этом думать, но слова и вторящая им недосказанность слишком сильна в пробуждении собственных сомнений, и они выливаются злостью. – На это ищи ответ в себе. В том, как ты легко раздвинул ноги, не забыв, – неизменно в карие с резкостью, – что ты шлюха. – Вот мы и познакомились, – содрогание от слов отчётливое. На лице неожиданная неспособность скрывать боль. А за этим улыбка и кивок, с которым парень выпивает обжигающее почти до дна и выдыхает более порывисто. – Хоть ты мне имя так и не сказал, но похуй на условности. То, что ты тоже стерва– это более значимый факт. За наше общее, – приподнимает стакан и добивает своё горло окончательно. Несколько коротких спазмирующих вдохов-выдохов и, отклоняясь назад, он опирается спиной о барную стойку.       С этой картинки в шуме чужих не проговорённых эмоций Пак понимает, что зацепил за живое, определённо ломающее. Злость скомкивается и, несмотря ни на что, становится до омерзительности неловко. До отвращения к себе самому. У него не было морального права говорить такое. По сути, ни у кого его не должно быть. Ёсан года на три-на четыре младше Кима – Сонхва не помнит точно. И суммарно получается, что их разница близка к пяти. Смотря в пустые отражающие блики глаза, Пак видит опьянение и постепенно спадающие игры на юном лице, которое открывает совершенную усталость. Стеклянных больше и правда вся наружу, через которую к приблизительным двадцати годам безжалостно добавляется добрый десяток. Молчание душит осознанием. – Я не должен был говорить это. – Похуй, ты сказал это, и это правда, – боковой быстро опадает вниз, и Ёсан просто смыкает веки, слегка покачивая головой в ритм играющей в баре музыки. – Будет неплохо, если ты всё же умеешь держать обещания лучше меня. Хонджун заслуживает этого...       Пак вдыхает это откровением, точно не умышленным, а просто доведённым градусом всего выпитого Ёсаном. Но сказанным. Оторванным от мыслей почти засыпающего под тягучесть мелодии. То, что видит Сонхва перед собой, стушевывает злость внутри него. Ту, которая полыхнула от увиденного поцелуя. Доводчик дерьмовая вещь, когда неисправная. И планировка, в которой туалет рядом с чёрным выходом тоже в минус. В минус всем аргументам Сонхва. Ревность, когда она множится на злость, может разрушать планировку мотивов и намерений. Изначально он не хотел никого уличать в поступках, и тыкать Ёсана в его измену не входило в планы. Теперь же Сонхва растерян, от эмоций Ёсана, от его разочарования. От его ненависти к себе самому. Это толкает на откровение, которое он бы себе не позволил ни в одном другом раскладе событий. – Ты прав, – привлекает внимание до приоткрытых век рядом и выдыхает мотивы, – в том, что я подошёл, чтобы понять, в чём мы похожи. – Вот видишь, – ленивая и кривоватая на щеках. – Это всё шлюшья проницательность, – и подмигивание с последующим желанием вновь закрыть глаза. – Но ты не прав в том, для чего я хотел это.       Обрывая желания, Ёсан всё же возвращает внимание карих, усталость в которых, в общем-то, уже догорает под скручивание жёлтых ламп бара. Подчёркивание намерений, и Пак кивает скорее сам себе, вспоминая самое важное, находящееся в злости и ревности. Страх и неуверенность, что он не сможет что-то противопоставить тому, что было между Хонджуном и Ёсаном. И что, возможно, всё ещё между ними есть. – Я хотел понять, любишь ли ты его до сих пор. И главное – любит ли он тебя? Может ли ещё…?       Заинтересованно склоняя голову, парень будто изучает Сонхва под заканчивающуюся гитарную партию песни. Проходясь отрывно взглядом от высветленной макушки до ног, он разворачивается назад к барной стойке лицом и резковато машет головой, приводя себя в чувства. – Я был прав полностью, – фыркает, подпирая голову рукой, – если бы наш «диалог» был всё-таки содержательнее, я бы успел сказать и это, – ещё одна язвительная, которая уже не поддерживает подачу себя, но морально поддерживает ослабленное алкоголем тело. – Шлюшья правота может и вправду «наш» приоритет, ммм?       Сонхва поджимает губы и покачивает головой. Из недодиалог был испорчен тем поцелуем, и не до конца спасен увиденной в глазах Хонджуна злостью. Она дала возможность не послать всё и не уйти просто из этого бара. Но не смогла поспособствовать желанию в первую очередь думать, а не возвращаться постоянно к увиденному, пока инициатор последнего сидит рядом и всем своим видом показывает, что у Пака нечего противопоставить. Глупо. Всё это. – И что же твоя правота может сказать на мой вопрос? – не рассчитывая получить ответ, а желая просто закончить то, что делает больно уже ему самому, Сонхва даже улыбается в попытке сгладить эти углы. – Скажу, что нашёл между нами ещё одно схожее – желание всё контролировать. Но пить за него не буду. С меня хватит.       Пак только дёргает уголком губ и возвращается к своему ещё полному стакану с мазохистским желанием его опустошить. Он не хочет быть похожим на парня рядом, не хочет думать, что с его помощью Хонджун просто пытается заменить Ёсана. Не хочет, но думает. Говорить с самим Кимом видится чем-то нереализуемым, больше всего от того, что Сонхва просто боится услышать подтверждение своим мыслям из его уст. Казалось, так будет проще, если пойти в обход через Ёсана. Теперь же Паку хочется пить. Заканчивая набирать что-то на экране телефона, Ёсан мажет взглядом по этим намерениям сидящего рядом. – Не советую, иначе у нас будет ещё одно общее в том, что будем оба блевать часа через три-четыре.       На хмурый взгляд Кан лишь пофигистически жмёт плечами и вкладывает телефон в карман куртки. Возвращаясь взглядом к чужой решимости пить, он кривится и опускает глаза к бликующей столешнице. На линиях разрыва прожилок дерева разрывы другого характера и плоскостей. Финиш для двух байков, не финиш для двух людей. У гонок может быть повтор – у людей не всегда. Не всегда. – Я в таком хуёво разбираюсь, но есть же понятия «любовь» и «влюблённость», – не обращая внимание на удивлённый взгляд сбоку и обращаясь скорее к самому себе. Хотя от этого не менее спазмирует во всём развороченном. Не менее больно понимать, что терять Кима очень больно. – Можно же любить человека, переживать за него, думать о нём, но по-другому. Не быть уже влюблённым в него, – выдох. – Быть уже не влюблённым… Так вот это Хонджун. Он уже не влюблён… в меня.       Падение до конца и просто пустота. Ёсан должен был это почувствовать намного раньше. Но больше бы хотелось как-то узнать заранее, чтобы никогда не пойти в тот номер отеля, в котором на утро он увидел глаза Хонджуна. Никогда… Плохо, что человеку сначала нужно проебаться, и только потом он сможет что-то понять до конца. Только после года отрицания, отвращения к себе самому и попыток вновь быть рядом Ёсан понял это. И только если бы можно было всё повторить ещё раз: падение байка, беспечное предложения секса, согретая любовью постель и аккуратное прикосновение руки на утро, которое, как оказалось, станет самым важным, межующим – Ёсан никогда бы не отпустил, он бы сдержал обещание. – А ты? – с прищуром и со всё таким же наполненным стаканом.       Кан поворачивает голову на внимающий и сталкивается в нём с сопереживанием. Ещё одно откровение, ещё одно поражающее и Ёсан не знает, что с таким делать. Чуть стопорясь, он кратко машет головой и спрыгивает с барного стула. – Для этого вопроса я слишком трезв.       Пак хмыкает, наблюдая за покачивающимся парнем. – Спросить, когда будешь в бессознательном? – Обидно, – он хмурится, задумчиво опуская взгляд. – Я даже послать тебя не могу, потому что хуй всё равно будет Кима.       Морщась, Сонхва отводит взгляд и выдыхает, а Ёсан тем временем, и явно плохо ориентируясь в пространстве, оглядывает столешницу барной стойки в поиске телефона. Когда же вспоминает, что тот уже в куртке, он также вспоминает, что до прихода своего недособеседника тоже пил. И суммарно это очень хреновая цифра. На экране телефона спасательным кругом сообщение о прибытии такси. Дорогим-треть-выигрыша-за-предшествующий-заезд-с-Кимом спасательным кругом. – Значит буду съёбываться сам. – Ты сам-то дойдёшь? – Слушай, это и так было не самое нормальное общение, не делай его ещё хуже, окей, – недоулыбка с ленивым подмигиванием, и парень, даже умудряясь идти ровно, толкает от себя стеклянную дверь. Та бликует от движения, отражая в себе половину зала с прозрачными реечными перегородками между диванами.       Сонхва понимает, что не должен чувствовать что-то настолько противоречивое в отношении скрывающегося в зыбко прореженной красным темноте улицы. Как и не должен был садиться к нему за барную и топить в градусах молчаливую недосказанность и откровенность. Отношение людей и их характер совсем не та вещь, в которой стоит копаться, если не хочешь рисковать своей неустойчивой идиллией. Но Пак видел, видел, потому что смотрел, как и раньше, внимательно. Хонджун ни одного раза за все сорок минут и погрешность на распитую бутылку не обернулся. Возможно, Юнхо был его зрением в это время, но это всё равно не изменит той сухой данности, что Ким ничего не смог бы сделать в том, что затеял Сонхва. Потому что характер и отношения не та вещь, в которой может быть просто.       В нескольких последующих минутах открытия дверей перед такими же покидающими бар Пак играет в гляделки со своим первым номером и разрывает навязчивые картинки воспоминания ненужной тактильности у чёрного входа. Попытки затмить ревность обидой кажутся такими нужными, такими правильными для привыкших к жанру мелодраматичных. Но вот только в последних обида появляется как-то сама собой, и никто не пытается её в себе разбудить. У Пака же нихуя не выходит. Накал ревности только повышается во взгляде в эти тёмные, плавится на перекате от широких плеч, и магмой разливается по телу дальше. Наверное, всё дело в освещении и чёртовой куртке с белой краской, и ещё Пак помнит, что довольно пьян, потому вместо условной обиды он слышит только стук своего сердца. Возможно, он хотел бы ударить Кима, чтобы потом только придумать весомую причину «за что». Чтобы была возможность насладиться красной струйкой, стекающей с этих тонких губ. Чтобы можно было медленно слизать её с них же, собрать кислоту на уголках и вобрать её в себя, сцепляясь языками. Сонхва пьян достаточно, чтобы уже начинать жалеть, что этому очаровательному личику будет совсем нехорошо со ссадиной на губах.       Проскальзывая стаканом в руке по столешнице, светловолосый спускается со стула и бросает взгляды на заметно оживляющегося в лице Кима. В глазах просьба, надежда, желание, и не существует пока такой обиды, которая была бы способна заставить Сонхва отказаться от этого человека. Любой. Приторно-сладкий, разрывающейся между растерянностью и намерением, злой и разочарованный – он его. Что бы ни было у него с Ёсаном, сейчас он только его. Сократить расстояние и убедиться в этом вблизи, хватаясь пальцами за край куртки и притягивая Кима ближе. Он обязательно ему ещё врежет и не так важно, чтобы было за что, когда и за просто так уже можно. Обязательно, но потом. Не обращая внимание ни на что из окружающего, Сонхва вдыхает Хонджуна сладко, выпивает прямо с губ, оставляя привкус выпитого глубже, делясь им полностью и без исключений. А когда чувствует ладони так верно проскальзывающие под кожанку и притягивающие за талию ближе. Прижимающие так крепко, так необходимо. Тогда жёлтые лампы бара скручиваются в той самой воронке желания, в которую уже не страшно падать. В ней уже приятно быть. Она привлекала его с самого начала коротких посещений гонок, быстрых взглядов в сторону того «самого высокомерного парня» в группе и долгого залипания на чёрную хонду, припаркованную у входа в спортивный корпус. Она не оставила шансов, когда «высокомерный» начал смотреть ответно. – Выглядите прекрасно, конечно, – усмешка в голосе Юнхо почему-то тешит самолюбие, – но я уже вижу в этом прелюдию, потому…       Лениво скользя по губам, Сонхва будит себя от экстаза и довольно находит подтверждение словам Чона в глазах напротив. И это шлифует самолюбие до блеска, ведь Хонджун абсолютно трезв, но выглядит пьянее его самого. Покачивая головой, Юнхо заканчивает печатать в своём телефоне и встаёт с дивана. На приближении к двоим, он похлопывает Кима по заднице и положительно ухмыляется, делая себе пометку обязательно рассказать Паку, как его «брутальный парень» тихо впадал в истерику во время его общения с Ёсаном. – Ну, я смотрю у вас всё в порядке, и мои навыки сватовства тебе, Джун, не нужны, – улыбка и лёгкий прищур на удивление Сонхва. – Потому Юнхо сделал своё дело, Юнхо может уходить. – Я думал, мы ещё посидим, – почти выбираясь из рук Кима и оборачиваясь к Чону, светловолосый грустно его оглядывает. – Я вот даже не допил. – Кстати об этом, – всё ещё не отпустивший талию Пака Хонджун подтягивает его чуть в сторону от себя, чтобы дотянуться до стакана в руке. – Тебе точно хватит. – Да я же чуть-чуть… – тянет, уклончиво отводя стакан от руки Хонджуна. – Не, Хва, – Юнхо машет головой и виновато тянет губы. – Я поведал, что и в каких объёмах ты пил. – Предатель, – хмурясь и опуская уголки губ, пока Ким пользуется его отвлечённостью и таки забирает стакан из руки. Оглядываясь, Сонхва ещё больше негодует. – Засранец! Довольно улыбаясь, Хонджун ставит гранённый на столик и возвращается обратно к Паку, обнимая его со спины. – Я не разрешал! – А я и не спрашивал. – Так, вот теперь мне точно пора, – поднимая ладони, Юнхо забирает со спинки дивана свою куртку и уверенно ретируется в сторону выхода. – Пока-пока, мальчики.       В очередной раз наблюдая, как искрится отражением ламп стеклянная дверь, Сонхва теперь улыбается от тепла рук на животе и от едва уловимого дыхания в изгиб шеи. Но больше дразнит чувства внутри то, что, опуская голову, светловолосый видит, как пальцы Хонджуна немного подрагивают от неуверенности. – Сонхва, – с хрипцой и негромко, – у нас всё в порядке? – Почти, – улыбка выдаёт, как это «нас» греет. – Вот посадишь меня на свой «неспортивный байк», превысишь со мной намного выше ста двадцати – и будет порядок. – Даже так, принцесса?        Облегчённый краткий выдох и усмешка Хонджуна приятно щекочет кожу шеи. – И только так.       Ночной ветер гонит непогоду по небу со стороны моря, и прятаться от этого прохладного в тепле сидящего спереди на байке кажется самым лучшим. Просьба гнать быстрее куда-то за черту города, чёрт знает куда и дальше, чтобы адреналин и чувство свободы, чтобы всё остальное казалось неважным. На часах три, небо затягивает всё сильнее, гроза начнётся утром чуть ближе к пяти. Прокатив десяток километров и оставив город позади, совсем не хочется это прекращать. На прямой Хонджун наконец разгоняет байк до ста семидесяти, и Сонхва восклицает довольно как ребёнок, который наконец дорвался до желаемого. Хочется ещё быстрее, ещё резче, но Ким упорно машет головой в отрицании, контролируя двухколёсный всем телом и роняя сердце куда-то вниз всякий раз, когда ему кажется, что обвитые поперёк груди руки держатся недостаточно крепко.       Пак прижимается ближе, заводя ладони под руками Хонджуна на его плечи, и немного елозит, призывая разогнаться ещё хоть чуть-чуть. На чужую непреклонность елозит сильнее и жалобно просит, надеясь, что это всё-таки будет слышно. И с того, как напрягается тело рядом и как движется рука на гашетке, Сонхва восторженно жмётся, крепче держась за плечи и смотря на быстро ускользающую ленту дороги. До двухсот. Фонарные огни сливаются и всё, что за ними – не более, чем смазанная картинка реальности. До двухсот, и только впереди на горизонте у рассвета есть чёткость, позволяющая отделять плоскости. Ветер, скорость и смена пространства, которую не успеваешь проследить. Ровно на двухстах Сонхва уверенно чувствует только Хонджуна. Только тепло тела так близко и так эмоционально на пульсирующем в венах. Слёзы становятся чем-то исходящим от адреналина и того всего остального. А может всё дело действительно в этой белой единице на куртке – такое сложно понять.       Хонда рвётся вперёд, оставляя после себя километры и шум, и дальше, навстречу тяжёлому небу с дождём, запах которого уже можно слышать. Шторм ловит двоих внезапно и цепко, заливая стёкла шлемов и лишая видимости. В поиске ближайшей заправки, снижая скорость, им приходится ехать до въезда в другой город ещё два километра и промокшие насквозь джинсы Сонхва. Улыбаясь не то со смеха, не то с поскуливания последнего, Хонджун заворачивает к колонке и, вставляя жёлтый заправочный пистолет в бензобак, расплачивается картой. – Тебе бы обсохнуть, прежде чем мы поедем обратно.       Сонхва снимает шлем и поднимает глаза на темноволосого, снявшего куртку и стряхивающего с неё влагу. Штаны из плащёвки густо усеяны каплями, и белая футболка просвечивает на местах, куда заливал дождь. Пак в который раз убеждается, что Киму совершенно ничего не нужно делать, чтобы быть таким охуенным. – Есть предложения?       На заискивающую улыбку Хонджун оживлённо хмыкает, складывая чёрную в руках. – Ты не вынесешь мотель, принцесса. – Кто сказал? – лукаво щурясь и опираясь на седло руками, он подтягивается ближе. – Рюкзак твоей косметики и чисто домашних вещей, которых там не будет, – также склоняясь и заглядывая в шальные с задорным вызовом. – Это таким ты меня видишь? Скучным и помешанным на чистоте? – А откуда взялось «скучный»? Всего то шесть этапов очистки кожи.       Усмехаясь, Ким переводит взгляд на экран колонки и не замечает, как у Сонхва дрогнули губы. С нужными цифрами он забирает чек оплаты и бросает его в стоящую рядом урну. – Может взять кофе или чай? Мы могли бы подождать пока…       Крупные в уголках глаз напротив смыкают слова спазмом, и Хонджун растерянно хлопает ресницами, пытаясь понять причину такой перемены. – Хей, Хва, что не так? – он склоняется ниже, обхватывая лицо светловолосого ладонями, стирая большими пальцами первые падающие на щёки. – Что случилось, ну?       Фыркая смехом и шмыгая носом, Пак отводит взгляд и сам стирает ненужные у век. – Я ещё и истеричка, ужас, – ещё одна насмешка и взгляд к рукам. – Но это всё алкоголь, не добавляй это качество в свой список. – Список чего, а? – отчаянно и ничего не понимая. – Хва, может нам нужно поговорить? В плане нормально поговорить и обо всём, что было… Возможно всё же о том, о чём ты говорил с Ёсаном. – Да мы не говорили толком, – он закусывает внутренние уголки губ и скользит вниманием по венкам на кимовских руках. – Разговор как-то не задался, я слишком был отвлечён злостью за то, что он тебя поцеловал. Стало трудно вдаваться в подробности…       С выдохом Хонджун морщится и садится на байк рядом с Сонхва, крепко сжимая его ладони. Прежде чем он успевает что-то сказать, Пак машет головой и отвечает на сжатие тем же. – Не надо, тебе было неприятно, я видел… но это, конечно, не отменяет того факта, что я предпочел бы не видеть это, – хмыкает и смотрит в напряжённое лицо напротив. – Я просто хотел понимать, что между вами, потому что что-то точно есть. Вы были вместе долго, и ты был бы с ним дальше, если бы он не… – осечка на чужие эмоции и своё беспомощное сожаление о невозможности сделать так, чтобы было по-другому. – Ты ещё забываешь его со мной – я понимаю это, это нормально. Но я хочу большего, Хонджун. Мне некого забывать с тобой, есть только ты, и я хочу, чтобы у тебя было так же. Чтобы у тебя был я. Понимаешь? Я. Не Ёсан 2.0.       Оторвано, сказано. И Пак понимает, что бегать вокруг бессмысленно и так же беспомощно. Если рядом, то рядом. Если вместе, то вместе. Половинчатости ему хватило за два года влюблённости в Кима, теперь он не хочет делить его с кем-то. Не хочет хоронить свою юность в рыхлую землю и разменивать чувства на пустоту. Он любит Хонджуна. Он влюблён в него, как и два года назад. Нет смысла сопровождать это ложными обещаниями, если всё изначально обречено на провал. Если пробовать, то ради чего-то. Если понимать, то зная, что в ответ поймут также. И больше. – Принцесса, – ладони в перчатках по предплечьям чуть выше, забираясь под рукава кожанки. Хонджун смотрит цельно, разом. Собирая обрывки смысла сказанного и впитывая. – Я мог забывать Ёсана с любым доступным парнем в том баре. Я делал это. Делал долго и бесполезно, потому что каждый лишь напоминал, что это не он. Так я пытался забыть его – не желая в кого-то влюбляться. Просто забыть.       Такая же осечка, почти задевающая. Много значащая для двоих. Ким опускает голову, вспоминая, что он обещал. Делать самому. Быть с Сонхва честным. Не быть эгоистом. – Я не смогу сказать, когда я перестал думать о нём, потому что случилось другое. Я идиот, и ты это знаешь, может, тебя это и прикалывает, – уголки губ дёргаются выше, и Ким встряхивает головой, опуская ладони вновь на кисти Сонхва и наблюдая за этим. – Долгое время, я просто отрицал то, что я давно уже не думаю о Ёсане... Тогда зимой ты «неожиданно» стал бегать лучше и рядом со мной мелькать. Но, конечно, это трудно было не заметить ещё потому, что твой Уён всякий раз орал на весь стадион, что ты его кинул и он замерзает от твоего равнодушия или предательства, не помню точно. Один раз ты с ним похоже даже поссорился, когда вместе со мной на лучший результат выбежал… хотя мои ноги короче твоих, так что технически…       Пока Ким усмехается Сонхва растерянно хлопает глазами и пытается вспомнить декабрьский зачёт по бегу, после которого Чон ко всему упомянутому ещё прочитал ему лекцию о том, что «твой Ким чхать на тебя хотел, а ты на него лучшего друга меняешь». Уён всегда драма-квин, и получается, что не совсем так и чхать Хонджуну хотелось. – В общем тупо, знаю. После этого я замечал, что ты на тренировки приходить раньше стал, вес поднимать собрался, я беситься начал, надорвёшься же очевидно, – Ким довольно кивает, – мышцы потянул, на тебя уже тренер тогда орал. Половину января ты на тренировках отсутствовал, но уж на парах оторвался от души, пересев по диагонали от меня и постоянно, чёрт возьми постоянно, ходил по аудитории как по грёбанному подиуму. Мне страшно представить, где будут храниться все твои вещи, потому что только за тот январь я насчитал 8 разных свитеров. – Твою ж мать, Ким, ещё в январе?! – толкая в руки и поражённо надламывая брови. – Мне не нужно забывать Ёсана, принцесса, я это сделал почти полгода назад, когда стал думать... о тебе. Просто боялся и, может, не хотел двигаться дальше. Ты не мог оказаться настолько близко… – он машет головой, продолжая смотреть на руки Сонхва. – Я испугался. Я не хотел опять влюбляться… – Нет, Ким, ты не осёл, ты баран… антилопа гну, вот ты кто...       Ким щурит глаза полумесяцами, расплываясь в улыбке со складочками на щеках, и смотрит в то ли раздражённое, то ли обиженное, но неоспоримо просвечивающее тщательно скрываемыми эмоциями лицо напротив. – Обожаю твой способ оскорблять, – желание что-то сказать в ответ он обрывает таким же приближением к лицу и взглядом раскосых, о которые Пак и цепляется, думая, насколько же это мило выглядит. – И тебя я обожаю, не смей говорить о 2.0, – лёгкое прикосновение губ, дающееся Хонджуну даже намного сложнее от того, что он хочет сказать ещё. Внимание поэтапно от глаз к губам и обратно. Чтобы собрать все странные желания. – Я люблю тебя…       Тишина движений губ и грохочущая гроза над светящейся заправкой другого города.