Турбулентность

      Воздух цедит обожжённой солнцем листвой и температурой прогретого к девяти утра асфальта. Уже помещённая как сковородка на плиту улица памятует о дожде лишь спёртой духотой и блеском болезненной влаги, которая испаряется с постепенным движением солнца по небу. И под этим прессующим голову вдыхай не вдыхай — воздуха, кажется, нет и в помине.       Опуская подножку байка, Хонджун снимает шлем и встряхивает головой в попытке растормошить мутнеющее от жары сознание. Вспомнить нужное в аптеке. Противопохмельное, таблетки от головной боли обязательно и две бутылки воды. Лучше три. Вообще, когда-то Ким умел делать отличный напиток против самых худших последствий хорошей ночи, но теперь правильность рецепта в памяти крайне сомнительна. А травить Сонхва ещё сильнее не хотелось бы. Да и до похмелья доводить в целом как-то тоже, но тут даже Юнхо не помог — организм у Пака ни дать, ни взять слабенький. Собственно, как и мыслительные процессы у Хонджуна. Пять часов, бледный как поганка Пак, смущённо-замученный взгляд, опадающий так или иначе в беленький тазик, и тысячи мысленных матов Хонджуна, как попытка самобичевания. Общей картиной — утро не задалось вместе с бедной на нужные препараты аптечкой.       С оценкой размеров очереди Ким вдыхает сильней да поглубже и, повторяя в том же мыслительном потоке, что любовь не видит никаких препятствий, вступает на этот хлипкий путь самоуверенных похуистов, проходя прямиком к кассе. В любой другой ситуации он бы с таким же запалом разделил общее нарекание проходящего без очереди редкостным мудаком, но, принимая сейчас этот титул на себя и тесня стоящего впереди человека, он стойко диктует фармацевту наименования всех нужных таблеток и просит добавить ещё что-нибудь от отравления на всякий случай. С похлопыванием недовольства в глазах девушки за витриной, Хонджун мажет лицо бедной панды, тёмным складкам век которой позавидует даже бульдог, и добавляет это подрагивающее «пожалуйста» на выдохе, больше похожее на слабое блеяние младенца ушастого тюленя. И, похоже, получаемый «гибрид» вызывает симпатию, поскольку девушка, заломив тонкие губы в усмешке, начинает пикать товаром.       Выдыхая, Хонджун достаёт карту и попутно отбивает эдак шестой и седьмой вызов на телефоне в пушистом чехле, кратко улыбаясь брошенному заинтересованному взгляду из-за стекла. Когда же стандартной мелодией начинает звонить другой телефон, лежащий во внешнем кармане рюкзака, Ким прикрывает глаза и опускает голову. Желая ею, на самом то деле, хорошенько так приложиться о то же стекло перед собой. Терминал пищит оплатой, и, поднимая прищуренный от широко натянутой улыбки взгляд, Хонджун принимает от девушки пакет, а от стоящих в очереди в добавок к мудаку ещё и «на редкость странный». Под повторный звонок на пушистый телефон в руке.       Зато теперь он знает, как подпишет новый номер в своём телефоне.       «Додолбливый хорёк» — идеально.       А если не влезет, то сократит к ещё лучшей вариации.       Принимая же вызов от «Чирикающей Утки» (что явно тоже «любя») на телефоне Сонхва, темноволосый предусмотрительно отводит динамик чуть дальше от уха и залазит на байк. — Чон, что из моего первого ответа «Сонхва сегодня в учебке не будет, он траванулся» до тебя не дошло? — Ты, гном пучеглазый! Это до меня должно было дойти?! До меня?! Это до тебя должно было дойти ещё хуй знает когда, утырок недобитый! — выворачивая из внутреннего двора учебки, по которому он семенил вырванные полчаса «сидения» на телефоне и оторванные к хренам нервы с каждым сброшенным, как он может теперь понимать, никем иным как Кимом, Уёну до срыва в полную истеричность всего несколько шагов с парой тупых ответов на линии. — Если у Сонхва инстинкт самосохранения к херам слетел, то у тебя то он ещё должен хоть в качестве рудимента остаться! — Уён… а ближе к сути? — нервно постукивая ключом зажигания, Хонджун бросает взгляд на наручные часы. — Суть ему не ясна… Что с Сонхва, Ким?! Какого ты сбрасываешь меня… и схренали у тебя вообще телефон Пака?!       Порядком зверея, Ким уже подбирает возможные ответы, но высчитывая на тех самых часах уже почти полчаса своего отсутствия дома, посылает все формальности и заводит Хонду. — Нахуй, я умываю руки — Сонхва потом сам тебе позвонит, а пока, если реально переживаешь — хватит наяривать каждые тридцать секунд!       Так и замирая на месте, Чон охуевающе смотрит на здание спорткомплекса и, поднимая телефон до уровня глаз, летит в полную, беспросветно-тёмную, как глянцевый экран мобильника, истерику. — Он сбросил меня…       Рваные вдохи-выдохи рвутся под давлением накатывающего остервенения. — Он, сука, опять сбросил меня!       Солнце выжаривает самообладание, и Уён выпадает под ним в осадок, опуская плечи под тяжестью сумки с формой. Это утро, со вжареным в сраку и отбитым к хуям Кимом, добивает то, что не было добито с вечера. Широкие окна спортзалов бликуют синевой неба, и ещё одни попытки достучаться до подспудных причин своей истерики кажутся обиженными сами на себя. Катастрофически нужно поговорить. Включая смартфон, пальцы интуитивно по памяти находят контакт со стиком Фудзиямы, но до нажатия на экран собирается непреодолимая преграда шириной в несколько миллиметров и бесконечностью трёх несказанных слов. Односторонне оставленных и также обиженных. И беситься Уёну сильнее, ведь кто-то тут, похоже, ужасно гордый, а другой слишком трусливый, хоть ни один из них никогда не располагал подобными качествами. Особенно, в отношении друг друга.       Взвешивая телефон в руке да буравя взглядом горячо обиженную гору, он всё же не преодолевает нервное и выходит из вкладки вызовов, возвращаясь в чат с Паком. — Сонхва, ты обязан мне перезвонить и сказать, какого хуя у тебя там происходит. И какого Ким такой бесстрашный! Передай ему, что его «неспортивный байк» я с лёгкостью сделаю велосипедом… а лучше включи при нём это! И позвони мне!       Серый кружочек голосового прогружается, а Чон ещё раз с прищуром оценивает это «был в 04:04». Новые закидоны Пака, не соответствующие вроде бы известным чертам характера и принципам, идут с каждым разом всё шире и дальше. Ни условности по поводу «обязательного времени сна», ни предвзятость в отношении алкогольных напитков, ни даже пунктики по типу «всегда быть на связи» — не играют уже никакой роли в существующем образе «Принцессы Пак». Лично Уёном вручённые регалии остались лишь частью того парня с первого курса, которого он, вроде бы, знал, а сам же Сонхва… наверное, никогда и не был им в полной мере. Даже друзья могут не замечать чего-то особенно важного. Даже друг в друге. Даже в себе.       Небо шумит тренировочными полётами первой группы, до своих же занятий у Чона ещё немного больше получаса, которые изначально он надеялся разделить с известных причин приходящим пораньше Сонхва и даже готов был терпеть присутствие новой акции «плюс один» с её колкими комментариями в придачу. Но акция, как и любой маркетинговый ход, закономерно наебала покупателя, оставшись при этом в выигрыше.       Заходя в здание, Уён облегчённо выдыхает при соприкосновении прохлады помещения с кожей и продвигается по коридору вдоль раздевалок к нужной, закреплённой за их курсом. Вокруг гул голосов от закончивших тренировку чуть раньше, приветствие знакомых, но всё не тех. Отсутствие нужных. Утро последовательно забирает и не отдаёт, погружая в ещё большее раздражение. Прогнозируемое с закономерностью сваливается на плечи — Сонхва хрен знает где и явно не объявится раньше, чем через день, Ким, собака сутулая, вероломно потворствует его моральному разложению, а Уён теперь на радость дня должен это всё лицезреть да помалкивать. Быть может, он всё же собственник, и потому его так напрягают врывающиеся в жизнь изменения.       А возможно, во всём виноват чат с Саном, в котором уже целый день отсутствуют новые сообщения.       Сумка сбрасывается на скамью в привычном месте, и, скользя взглядом по тёмному дереву, Чон уже собирается начать переодеваться, но не успевает и развернуться, как стопорится в непонимании. Чуть дальше от сумки, на абсолютно таком же привычном месте, узнаются уличные вещи Сана. И что происходит вот здесь догнать вообще не выходит. — Какого…? — А Чхве на аэродроме ещё. У него сегодня совсем хреново с отработкой, только зря смены менял — всё равно пересдавать…       Нет. К такому Уён точно готов не был. Охуевать столько раз за всего-то несколько часов — вредно. — Сан где? — всё ещё не выкупая отрывающийся прикол. — На площадке, — надевая футболку, одногруппник смотрит на него так же непонимающе. — Инструктор Чон разбирает его косяки.       Смазано наблюдая, как парень закидывает рюкзак на спину и, растерянно пожимая плечами, выходит из раздевалки, Уён отчаянно пытается собрать в голове смысл. Но получаемое лишь вгоняет его в ещё больший ступор. Одной частью хочется истерично закричать «схуяли», но эмоции душит разрастающаяся до гигантских размеров обида. Молчание в течение целого дня, ни звонков, ни привычных тупых мемов и невсратых, таких пиздецки бесящих, фоток котят, катастрофическую нехватку которых Чон неожиданно обнаружил за прошедшие сутки. А теперь что? Что за хуйня происходит? Не мог же Сан таким образом пытаться избежать встречи с ним? Его же Сан так не мог? Ещё один взгляд на вещи, ещё одно подтверждающее, и мозг всё равно не хочет ничего подтверждать.       Собственная сумка так и остаётся на скамье. Зелёный коридор, пол в чёрно-белую плитку, и, сбегая по ступенькам, темноволосый даже не знает, зачем так эмоционально. Непонимание, обида. Понимание. Знание чего-то важного, но не сказанного. Обида. Затихшее небо, и серебристый самолёт на взлётно-посадочной играет ей на руку.       Они никогда не летали порознь.       Первый раз за три года намного больше, чем можно было допустить.       Возле первого ангара, сталкиваются с неожиданностью и скатывающимся с плеч удивлением. Под лёгким ветром открытых широких пространств остаются как есть и оглядывают друг друга словно впервые. Узнавая. Для чего-то играющая ранее гордость сразу окунается в стыд одним сбитым движением. Взглядом, положенным для оценивания. — Я смотрю, ты сегодня рано.       Насколько зацепило и как искривило. Сарказм напротив для Сана становится ступенью в смущение, которому не так-то много и надо, когда отступать уже некуда. Стало таким с того, о чём не жалел, и стало важнее, чем нелепые игры в дружбу. — И как это тебя в первую группу занесло? Случайно или насовсем?       Обвиняющее. Вызывая у Сана усмешку где-то внутри. С лицемерия пойманной правды, с наносного разоблачения жертв и предателей. И, конечно же, всё тут не в его пользу, ведь только Уён может быть белым и пушистым. Право врать всегда остаётся за разоблачающим. Приподнимая подбородок и смотря на это потворствующе-выжидающее, Чхве переходит в самозащиту. И обличая ответно. — А это не от меня зависит, — помогая Уёну вспомнить их меленький этюд возле торца дома на узенькой улочке. — Ты ведь прекрасно понимаешь, почему я тут…       Напротив щурятся. Вдыхают и выдыхают с порцией злобы, которая множится в изжигающем взгляде и в резко сжатых кулаках. — Ну ты и…       Так, что Сан успевает пожалеть. — Охуетительная у тебя любовь получается, просто блеск! А методы бля какие! — он вскидывает руками, обводя ими всего Чхве. — Игнор, избегание, а теперь ты перекладываешь всю вину на меня?! Да ты абьюзер, Сан-а! — Я?! Может быть, ты на себя наконец посмотришь? Как я себя сейчас веду — это у нас не ок, а вот ты до этого был просто всем ребятам пример?! — Какого хрена ты это сюда приплетаешь?! Я тебя не игнорил! — Уён, ты реально считаешь, что это разное? — шаг ближе, с оглядыванием суженных и дыханием близким к коже, –думаешь, что когда ты лежишь у меня на коленях и, чуть ли ни гнездясь, ёрзаешь, закрываясь от солнца, то я чувствую что-то другое? Когда я хочу прикоснуться к тебе, а ты дёргаешься как чёрт от ладана — думаешь, я в это время в порядке? Не ощущаю это как самый жестокий игнор? — ещё один выдох по коже, наклон головы, и он смотрит в карие, в которых вызов гаснет, тлеет. Засыпается трусостью. — И знаешь, что обидно, Ёна? То, что ты это всё прекрасно понимаешь. Знаешь же от и до, потому и пугаешься. Потому и сбегаешь.       Чон бегает взглядом по склонённому к нему лицу, на котором гордости больше ни капли. На котором всё самое сильное, заставляющее сердце гулко стучать по грудной клетке. — Зачем ты каждый раз заставляешь меня чувствовать себя извращенцем? — А ты типа не он…?       Быстрым вниманием за спину Сана, к фигурам механиков возле тренировочных самолётов на середине аэродрома, и через белые крылья обратно к нему. Но под тяжестью взгляда прячась в такой же нашивке на синей форме. — Что за привычка решать всё в людных местах? — Мы могли бы решить это всё намного раньше у тебя в спальне. Если бы ты не струсил. — Струсил?! — оказываясь возмущением сильнее, чем опасением смотреть в эти тёмные. — По-твоему я струсил?!       Сан в ответ лишь выразительно приподнимает брови, окатывая смотрящего насмешливостью. Заливая сверху тоннами правды. — Ты… — злость на вдохе, в сжатии губ, и угнетением обиды в лёгких, в которых резко оказывается слишком мало воздуха. — Кто?       Иронии в голосе становится достаточно, чтобы выбесить Уёна на это утро окончательно. Хватку на предплечье Сан осознаёт постфактум, когда его уже тащат в открытый ангар и, минуя высокие стеллажи, забиваясь в самый дальний угол, придавливают к металлу стены.       Рассеянный тусклый свет с арочного свода потолка освещает непримиримость борьбы разных эмоций на лице Уёна. Сан это видит. Он это впитывает, стараясь запомнить. Чтобы навсегда уяснить, насколько теперь это выглядит правильно. Как, решаясь отрывно, словно секунды будет достаточно, чтобы усомниться и сбежать, ставя всё и идя ва-банк, Уён прижимается к его губам. Долго. Срывая маски и с выдохом оставаясь рядом. Как он следует руками по телу, поднимаясь к лицу и притягивая ближе. Как он чувствуется именно в этот момент. Ведя на пробу, Сан углубляет поцелуй, и чужой отзывчивости с тихим звучанием любимого голоса хватает, чтобы наконец разбить противоречие. Теперь он может сделать то, что хочет. То, что вопреки всему правильно.       Не разрывая прикосновений губ, Сан сжимает талию рядом и, отталкиваясь от стены, меняется с Уёном местами. Подхватывая его на руки и заставляя судорожно искать способ удержаться. — Схерали ты такой сильный? — хрипло, цепляясь за плечи и не ориентируясь в происходящем. Обнимая шею в локтях и сводя ноги на пояснице. Заливая щёки густым румянцем.       Сан не может ответить по одной из этих причин. Слишком много для рассмотрения. Нереально на ощущениях. Слушать, вслушиваться. Подталкивать выше, тянуться к шее и носом вести по смуглой коже, под которой пульсация чёткая. Вдыхая так, как долго хотел, целуя на переходе плеча, как мог лишь мечтать. И с дыханием сверху, с жадной отзывчивостью тела в руках у Сана нет другого варианта, кроме падения дальше. Он собирает в руках складки длинной чёрной майки и обнажает бока, пальцами касаясь крепких мышц и сгорая. Потому что близко. Оттого, что недостаточно. Бессвязность поцелуев цветёт хаосом на чужой коже, но вызывает ещё большее желание, которое точно не способны заглушить тихие стоны, срывающиеся с искусанных губ. — Сан…       Простреливая сознание невозможностью. Таким сорванным звуком, загнанным удовольствием и желанием тоном. То, как никогда не слышалось собственное имя. Никогда не падало вниз настолько тягучим и увязывающим. И взгляда в эти глаза с поволокой возбуждения достаточно, чтобы самому сорваться на низкий стон. — Нам нужно остановиться, Сан-а.       Собранная по крупицам здравость будет бесспорно проигрывать горящему в этом внимании. — Ты издеваешься? — затравленность сиплого голоса и давление головы в грудную клетку почти до невыносимости безумно. — Меня потом будут возбуждать самолёты… — взглядом по выглядывающему из-за стеллажа серебристому борту, который уже стал частью происходящего и врезался в память вместе с поцелуями, — … я не могу.       Усмехаясь в ткань, Сан закрывает глаза и жмурится до белёсости темноты. Но отогнать желание с тела уже не выходит, когда Уён рядом такой тёплый, такой возбуждённый. Такой свой. — И в целом не могу… — обрывается на что-то ещё. Вдыхает до хрипоты. — Я хочу тебя полностью. — О боже… — вообще нереально. — Ты зачем мне сейчас такое говоришь? — поднимаясь до тёмно-карих и вжимая податливое тело в себя. — Мне как с этим справиться? — А нахрен ты меня возбуждал?       На отчаянности и порванном голосе. Во взгляде шумных вселенных, которые Уён никогда не сможет забыть. С той силой падающего сквозь узкие окна солнца и отблесков от металлических крыльев самолёта на коже. Почти невменяемо притягательно. — Могу сказать тебе то же самое, — и улыбкой тонкости света, которую нужно оставить только себе.       С ней приближаясь к мягким губам, Сан обхватывает их своими, сухими от долгих поцелуев, и, медленно оттягивая, потирается кончиком носа о нос. Неуверенное и нежное зарывание ладоней в его волосы чувствуется до невозможности приятно. А множа на весь контекст слишком. Слишком, чтобы была возможность остановиться. — Мы идиоты… — Определённо.       Выдохи на соглашение, и более настойчивое подбирание чёрной ткани на теле. До груди и выше, Сан сохраняет в памяти и целует кожу в контурных полосах падающего с узких окон янтарного света. Медленно и влажно. Втягивая. Со стоном, который толкает за точку срыва. Удерживая руками лучше и перенося от стены к стальному столу, он усаживает Уёна на поверхность и наслаждается его слабыми попытками перехватить ладони, остановив бесконтрольно утягивающее в себя наслаждение. — Сан-а, — почти задыхаясь, хоть и пытаясь быть услышанным уже нависающим сверху. Но стянутая ткань спортивных штанов и холод столешницы от лопаток и почти до колен вышибает из головы все зарождающиеся мысли. — Смотри на меня, — тёмным вниманием в мутном пространстве, которое задыхается вместе с присутствующими в нём. — Только на меня… Обещаю, тебе будет хорошо.       Тепло рук по телу. От солнечного сплетения к тазобедренным косточкам. Странно распадающимся теплом между ног. Глаза, забирающие до остатка. Дышать, дышать, дышать. Уён находит удивительным, что он не может даже кивнуть. Только смотреть. На острый разрез глаз, на лисий прищур со словно опадающим на его тело тёмным желанием. Высокие скулы и родинки, родинки. Жадное дыхание Сана помогает реально догнать, что происходит… — Тебе будет хорошо, — прикосновением. Скольжением. Сладко… — Верь мне.       Выжимающий шёпот и тихие всхлипы. Уён сам не понимает, какого чёрта так выгибаться навстречу прикосновениям, зачем так много всего, когда кожа к коже. Кожа к коже. Задушенным стоном в глотке, обидой на самого себя, что неужели нельзя было раньше, чтобы не сдерживаться. Чтобы иметь возможность кричать, насколько ему хорошо. На медленных имитациях фрикций, горящей коже, доводящих до безумия вдохах и ласкающих тело поцелуях. На раздирающей всё внутри хаотичности в глазах Сана. — Ты дрожишь…       Солнце скатывается в ямочки на щеках и собирает бликами влажность на уголках век. Он двигается рядом, он дышит в унисон. Смотрит, как на самое важное в своей жизни, пока Уён растворяется под этим. Подтягиваясь, соприкасаясь на вдохах и лицом к лицу, Чон поднимается ладонями по щекам и притягивает Сана ближе, вмещая в поцелуй всё, чем он должен был поделиться намного раньше. — Я люблю тебя, Сан-и.       На всё бесконечное утро и без страхов на все последующие. Ведь его Чхве самый особенный.

***

      Дверные завесы с лёгким скрежетом отвратительно громкие для желаемой тишины и попыток не нарушать чужой сон, который с трудом появился за час до того, как Ким уходил в аптеку. И не факт, что он присутствовал в своём полноценном проявлении, пока Хонджун был там. Тихо прикрывая входную, медленно отпуская ручку и закрывая замок, он также тихо матерится на то, что забывает про звук электронного. Оповещение для однушки сомнительно в том, что его можно не услышать со спальни, которая напротив коридора. Досадно морщась, Ким сгибается к ногам, поддевая одной рукой шнуровку, а второй стараясь беззвучно поставить пакет на стоящий рядом чёрный пуф. Почему нельзя было сделать всё в другой последовательности он себе не ответит, слишком уже занятый тем, что розовые, оранжевые и белые бутоны цветов немного примялись в дороге. Расправить их прозрачную плёнку, аккуратно положить поверх оставленной на комоде куртки, и вновь переключиться вниманием на приоткрытую дверь, полосой из-за которой льётся яркий солнечный свет. — Шторы, — шёпотом отчаянного раздражения. Прикладываясь ко лбу ладонью, уже не зная, имеет ли вообще смысл его голова на плечах.       Но на носочках, всё ещё поддерживая уровень тишины перебежкой до кухни с синей коробкой противопохмельного и минеральной водой в руках. Отражающая свет льётся в высокий стакан, растворяя на дне белый кружочек таблетки, и, размешивая всё ложкой и не касаясь стенок, Хонджун так же тихо семенит с кухни обратно к открытой двери спальни. Заглядывает в оранжевое марево десяти утра и обнаруживает почти ту же картину, которую он оставлял по уходу. Единственным отличием — вторая подушка подтянута в объятия обеих рук.       С чувством пробуждения в груди чего-то слишком любвеобильного и затаивающего дыхание с таких вот простых штук, Ким сбегает обратно на кухню, чтобы не прилипнуть к Паку прямо сейчас. Полчаса или больше смутного ожидания в распитии кофе, хреновое преодоление внезапно затягивающих побуждений, и он всё равно возвращается обратно в комнату, помня, что это именно со спящим сейчас он стал таким непоследовательным. Обходя кровать, Хонджун ставит стакан на письменный стол рядом и опускается на корточки, коленями соприкасаясь со сброшенный Паком во сне пушистым пледом.       Запутавшиеся вместе с солнцем светлые пряди прикрывают веки, мелко подрагивающие в быстром сне. Карамель кожи в мягком румянце, и будь у Хонджуна чуть больше выдержки и меньше гулко полыхающего прямо на месте сердца сейчас, то он бы устоял. В том же желании не будить и дать хоть немного времени отдохнуть. Но это разве разум управляет телом? Может быть, тело решает всё же первее, постоянно отстаивая свои порывы необдуманности. Едва дотрагиваясь до тёплой мягкости, оно начинает вести по розовым участкам щеки и, опускаясь дальше к изгибам шеи, именно оно наклоняется ближе и прикасается губами к только что оставленным невидимым следам. Лишь после проделанного, когда сонные карие жмурятся в солнечных лучах, Хонджун соглашается, что Сонхва всё равно нужно было разбудить, чтобы он выпил таблетку. — Принцесса, — почти не отказывая себе в том, что стало настолько приятным. — Хва-я, — называть по имени. Называть так, как часто слышалось через шумные аудитории, когда Хонджун ещё не мог оценить сполна. Лишь раздражаться, что этот светловолосый парень такой вездесущий…       Руки на своей щеке Сонхва касается мутно, не до конца осознав реальность. Щурится в лучах, пытаясь за яркими пятнами разглядеть зовущего, и морщится недовольно, прячется лицом во вторую подушку, зарываясь в складки и сбито дыша. А Хонджун не понимает, почему он превращается во что-то такое сентиментальное. — Хва, — поцелуем в шею, ниже, за ворот футболки, и втягивая кожу так, как точно… — Джун…       Недовольно, протяжно. Довольно. Подтягиваясь по подушке чуть выше, пока ближе к плечу затягивается сильнее и обводится языком. Низкий стон глушится тканью, а Ким, опираясь рукой за спиной Сонхва, нависает сверху и оценивает результат. — Я вижу твою ухмылку, Хонджун, — так же глухо и так же в подушку. — Да ладно, — расплываясь в улыбке шире и опускаясь на руках к голове, — Ты даже затылком видишь? — шёпотом на ухо. Кусая в основание шеи. — Хонджу-ун!       Взъерошено, путаясь в двух подушках и смятой простыни, разворачивается беспорядочно и смотрит с возмущением, которое очень плохо справляется с другим чувством. Положение под Хонджуном его усиливает. Пробежка мыслей под вниманием лукаво оглядывающих раздирается в противоречии желаний. И скинуть нахала на пол привлекает намного меньше, чем закинуть ногу на его поясницу и притянуть ещё ближе. Блядство. Сонхва отводит взгляд от карих по диагонали вниз в надежде спрятаться, но там, к своему безусловному счастью, замечает край стоящего на полу тазика. Минувшее весёлое раннее утро в красках перед глазами — и это самое характерное блядство, как его ни разворачивай.       Поражение всех битв и пришибленность на лице, быстро закрываемом ладонями, Ким вновь записывает на свой счёт. Из реабилитирующих действий: быстро сползти на край кровати, белый, оставленный на случай, если Сонхва станет плохо — оттолкнуть под неё же, и без всех тех палевных сделать вид, что так и было, что так и надо, а всё остальное Паку просто примерещилось, привиделось. И никто тут в пять утра не причитал истерично в тазик, что «ты теперь больше не будешь меня любить, Хонджун-а». Возвращаясь ко всё ещё находящемуся в домике из рук, Ким не скажет, что именно этот момент он прочно закрепит в списке самых любимых. — Принцесса, — склоняясь над ним, проводя носом по костяшкам рук. — Какая нахрен… — смущённо-обиженный взгляд и складочки между бровей. Губы манят опущенными уголками. — Любимая, какая ещё? — Фу, Ким, — ладонь вместо желаемых губ и названный закатывает глаза на то, как Пак брезгливо морщит нос. — Сначала я схожу в ванную.       Выгибая одну бровь, Хонджун бросает скептический и, отодвигая подставленную препятствием руку, продолжает тянуться к своей цели. — Я сказал фу! — выставляя уже две ладони на защиту, толкает настойчивей, поднимаясь в сидящее положение. — Я тебе собака что ли? — Но ведь понял же.       Довольная усмешка прячется в запутавшемся между ног пушистом пледе, из которого Пак выпутывается и, становясь на коленки, поднимает его с пола. Уже принимается складывать, как замечает боковым медленное движение на кровати. — Хонджун…? — не успевая договорить и обернуться, Сонхва взвизгивает под настойчивое перебирание пальцев на своей пятой точке и заваливается на бок в неконтролируемом смехе. — Хонджун-а! Не смей… это нечестно! Это запрещённый приём! — Это самый доступный… Для меня приём.       Хаос борьбы скручивает постельное бельё комом, смятым под давлением двух тел и спутанным между ними. Дотягиваясь до белой подушки, Сонхва бьёт ею нависающего, уже сумевшего стянуть с него шорты и не оставляющего попытки достичь своей главной цели. Забирающегося руками дальше и сменяющего щекотку на совершенно другие касания. И Паку даже не сопротивляться бы, подставляясь под чужую силу и отдаваясь ей. Раскрываясь в тяжёлом дыхании и позволяя сделать абсолютно всё, что придёт в темноволосую голову. Оставить подушку в покое, по мышцам груди руками, которые Ким сразу же перехватывает и заводит за голову, крепко прижимая к кровати. И понимает он уже по глазам. — Больше не сопротивляешься?       Горячими выдохами по коже. — Нет, — силой, горящей в тёмных и лёгкой улыбкой на губах. — Но у меня голова болит.       С такой же играющей на щеках Хонджун опускается к лицу Сонхва, соприкасаясь лбами. Ведя медленно и плавно, слегка подбивая носом, заставляя чуть запрокинуть голову. К розовым, всё же плотно смыкающимся. Лёгким поцелуем, просто наслаждаясь прикосновением к этой мягкости.       Поднимаясь, он играет взглядом, видя, как эмоция недостаточности пробирается по Сонхва. Как неудовлетворённо закусываются его губы. — Ты сам хотел сначала в ванну, — поддевает и, дотягиваясь до оставленного стакана на столе, передаёт его замученно поднимающемуся на локтях. — Засранец. — Ну вот. Я тут чужие пожелания учитываю, а в благодарность меня ещё и оскорбляют. Несправедливость. — Да вообще, — выпивая содержимое стакана и покачивая головой. — Как же ты, бедный, тут выживаешь…       Всучивая пустой стеклянный обратно в руки Кима, он вновь выпутывается из уже тройных узлов пледа с простынёй и, нарочито манерно поправляя оставшуюся на нём футболку, гордо дефилирует в сторону ванной. И он должен знать, что именно на этом Хонджун выживает. Трепещущий край белой ткани, под которой смуглость кожи завораживающим контрастом, и у этого, на самом деле гораздо больше причин, чтобы терять рассудок. Красота особого понимания — видеть каждый день. Раньше просто наблюдать, видеть в учебке, смотреть на аэродроме. Рассматривать на тренировках и, к своему первоначальному раздражению, подвисать на занятиях, когда Пак был особо настойчив. После был интерес и неспособность его преодолеть, за которой требовалось медленное изучение. Погружение. Теперь же… — Джун?       Тихий и какой-то неуверенный из коридора увлекает внимание под затяжку непреодолённого, такого же отстранённого понимания. Слышать в своей квартире. Выглядывание из-за дверного косяка и, в дополнение каких-то своих новых привычек, опираться на него за необходимостью рассматривания. Наблюдения со стороны и падение в особенности человека напротив. — А это…?       Только невнимательный не заметит дрожание прозрачной плёнки под осторожными смещениями рук. Блеск на изгибах в полумраке комнаты и мельтешение пальцев по преломлениям в поднесении цветов ближе, но всё ещё оставляя на допустимом неловкостью расстоянии, словно боясь ошибиться. Блеск бездонных глаз в мерцании от ярких бутонов, до замершего в проходе Хонджуна. И в них всё ещё теплится страх обмануться. — Тебе.       Смотреть. За появляющимся на лице не верящим немым вопросом, за опускающейся головой и допущением во взгляде на разноцветные. За приближением к белой футболке и лёгким прижатием к груди. И казалось бы, что может смутить двоих больше. Откровенная прелюдия на кровати. Или же цветы в дрожащих ладонях, так трепетно прикасающихся к лепесткам. — Они немного примялись в дороге… Я старался их довезти, но…       Таким же неуверенным блеянием, сворачивающимся где-то на половине мыслей. Они не нужны, они все теряют значение — снимаются пластинкой с проигрывателя, когда Сонхва улыбается так, что Хонджуну только рассматривать и залипать. Зарываясь носом в букет, Пак вдыхает тонкий аромат разных цветов и притягивает их к себе ещё ближе. Смотрит полуприщуром насыщенно влюблённых. — Мне никогда не дарили цветы.       Вдох важных, не отпускающих. Перебежкой по коже, по всей фигуре в пространстве четырёх стен и четырёх дверей. Погружаться в человека дальше. Не знать, что там можно найти.       Шагами в ванную и за ним следом, в невозможности быть где-то дальше, даже просто в соседней комнате. Хонджуну не стыдно за свою зависимость, вновь опираясь о наличник двери уже в ванную и не отрывая внимания от рук Сонхва на вентилях крана. С текущей водой и заполнением раковины, в которую те же руки опускают цветы, вынимая их из целлофана. Преломление под водой, отсветы жёлтых, розовых, белых, и руки, накрытые сверху более широкими ладонями, но едва достающими до кончиков пальцев. И оба могут посоревноваться в том, кому эта разница нравится больше. Мелочи, особые дополнения к силе, которую в этот момент чувствует каждый. Потираясь любом об изгиб плеча, Хонджун прячет где-то там свою неуверенность и страхи, доверяет то, о чём трудно говорить открыто. О чём можно молчать, вслушиваясь в дыхание рядом. — Спасибо, — зыбкой рябью воды над сплетением рук, пока Сонхва удивлённо озирается на чёрную макушку. — За что?       Улыбкой к коже, прикрывая глаза и почти ощущая. Нужный аэродром иногда намного ближе, чем можно подумать, а поиск хорошего, лучшего — это всегда шаг в неизвестность. — За то, что ты был смелее меня.       Секундой понимания и широкой в ответ через отражение зеркала. — Теперь я буду лучше. Обещаю.

***

      В полдень солнце выходит в зенит, выдушивая последнюю влагу и пуская по телу перебежки терпкого зноя. Даже в тени достаточно всего десяти минут, чтобы начать сходить с ума, выстукивая размеренную дробь затылком о кладку кирпичных. Пуская тонкие серые размывы сигаретного в воздух, Ёсан проклинает июнь вместе со всеми его тридцатью днями и ровную половину от них на свершение самых бессмысленных вещей. Зажатая белая подрагивает от общего охуительного состояния, в котором жара выступает лишь посредником между последствиями ночи. Всё выпитое перестало проситься наружу ещё часа в четыре утра, а вот не по годам схаваная печень до сих пор жаждет оказаться у соседней стены. В особенности от того, что было залито вовнутрь перед приходом своего недособеседника намеренно. И знал ведь… Возможно, и Кану место где-нибудь там — у счёсано-кирпичной. Возможно, сам бы он даже не ставил знак вопроса, если бы на его месте чужими усилиями не появились другие знаки препинания.       Зачем же они это сделали, и что думают предпринимать дальше — Ёсан тоже хуй знает, как в принципе и то, какие у него лично могут быть планы на будущее.       Будущее.       Смешное слово для Ёсана.       Туша сигарету в мусорном отсеке и беря из пачки новую, он не думает даже о сохранности лёгких, о чём же тут может идти речь? Он не думал, о последствиях ночью, или, даже, сознательно пускал под откос. В голове всё не совсем правильно, там теперь пустота. Удивительным открытием, что после Хонджуна у него решительным образом не осталось приоритетов. Ни на жизнь, ни на сегодняшний день. Ломать собственное существование оказалось до абсурдности просто, когда изначально не получилось быть целым.       По узкому проулку чуть дальше от его дома голос легко отбивается эхом по стенам и доносит то, что Ёсан, наверное, не хотел бы слышать. Говорящий по телефону в десяти шагах, тот, с кем он говорит — ещё дальше, если не о физическом расстоянии. Но вряд ли у Кана осталось что-то после вчерашнего, чтобы гнуть хоть какую-то линию. Начертаний от неё даже не сохранилось — была, и окончательно исчезла к утру. Собственная гордость рухнула каменным изваянием страдающих гигантизмом ровно на этой самой улочке, когда чужое предположение о том, что он не дойдёт сам, стало неоспоримой данностью. Выверенным итогом всего выпитого. Грохот камней был отвратительней со списком номеров, в котором не оказалось других, кроме тех самых. Двух.       Юнхо не должен был приехать, Ёсан перед самим собой не станет скрывать, что хотелось рассчитать именно так — остаться у этой стены. Было бы не так жалко, на самом деле, было бы проще лично ему, чем теперь. Даже такой глупый исход захлебнуться в собственных рвотных казался Кану приемлемей, чем рёв мотора серебристого Сузуки и та обеспокоенность, которую не заслужил ни одним действием за три года. Юнхо он никогда не нравился. Никогда. Ёсан это знал хорошо, особенно после того, как изменил Хонджуну. И какого же чёрта это всё теперь. Как быть со всей этой ночью и днём, в которых Чон его не оставил? Отпаивал, чистил желудок, не отходил. Глупые, ненужные… Вводящие в ступор стыдливого непонимания знаки препинания.       Гулкие приближающиеся шаги по окончанию разговора, и напротив смотрят так же, не выпуская мелочей настроения, которых — Кан знает наверняка — предостаточно. А он впервые не умеет смотреть в ответ. Если бы ещё где-то сохранилась наглость, то и она не смогла бы заставить его просто поднять глаза прямо. Не теперь. — Как ты?       Заботливость рушит остатки постамента. На всей площадке теперь задымлённость на метры вверх. Обнять себя руками за локти, чувствовать, что уменьшаешься. Особенно перед этим взглядом, увидевшим чуть больше, чем следовало… Увидевшим, на самом деле, всё. — Нормально… — где бравада голоса, где привычная подача расстановки мест соответствия? Охрипло. — Лучше. — Хорошо…       Напротив тоже. Говорить не ясно. Не ясно, что говорить. Неразборчивость и смешение, Юнхо никогда не любил Ёсана. Теперь… Только бы не запутаться. Молчание давит двоих, но нарушить его попусту нечем. Ни обыденных слов, ни подходящей формулировки для благодарности, да Кан бы и не выдавил, если бы такое вдруг обнаружилось. Он просто ждёт, когда Юнхо поймёт свою непричастность, догадается, что сделать тут что-то нельзя. Сразу же после фразы «как ты живёшь здесь?», и оборваться в пустующее правдой прожигание дня за днём и ожиданием, когда же наступит последний. Всем нутром ненавидя и не понимая, зачем когда-то было это пятнадцатое число лета…       Чон делает шаг, и светловолосый пугается. Поднимает голову отчаянней, чем мог ожидать от самого себя, а видя тот взгляд, подбирается дрожью. Но Юнхо рядом, он не уходит. Рассматривает. И в голове Ёсана невнятно «только не уходи». Не теперь, когда такое станет пощёчиной — безвариантным сбрасыванием и пренебрежением. А если и он, то что останется в телефоне? Что тогда останется в целом? — Можно?       Вопрос к пачке, но ощущается личным. Не отвергающим, как может казаться Ёсану. Протягивая серебристую, он всё ещё держит внимание. А с поднесением к губам сигареты и лязганьем зажигалки дым обрисовывает контуры лица напротив так плавно и открыто, что замирание не обратимо. Оценивая, внимая. Понимая, что усталость и участие у визави вся о нём. — Слабые.       Констатирует сбито, протирая глаза тыльной стороной ладони. И почему-то не смотрит, находя у разбитого асфальта что-то подходящее для размышлений.       «Не уходи, останься». «Просто побудь ещё здесь». «Хотя бы на несколько минут».       Ёсан виснет долго, наблюдая за дымом и повторяя одно и то же. Раньше было таким простым — оставаться одному. Теперь ощущается невозможным. Прямо в падении, где ничего уже не осталось, и если внизу не окажется рук… Он прекрасно понимает, что если бы Юнхо не приехал, то было бы всё по-другому. Отвратительно-иначе, но сделано намеренно именно на пятнадцатое. Лишь потом... испугался. Это же понимает и размеренно выдыхающий никотин. Потому и молчит. Будь у них более доверительные отношения. Если бы они вообще были, то он бы не смог держать эту тишину, наорал бы с матом на каждое второе за такое. Если бы.       Но сигарета тлеет, а Юнхо понимает, что ему нечего сказать. Ёсан был уверен, что он не приедет. Он был готов на совершенно другое.       Пальцы обжигаются, белая стирается в баке и летит вниз, пока Чон всё ещё чувствует чужие смотрящие. Казалось, так они никогда не смотрели вообще ни на кого. Кажется, что он вообще впервые видит этого человека, такого простого в тонком, изношенно-бежевом худи и такого до рассыпчатости сломанного, но целого. Теперь. Он продирает горло и старается звучать однозначно. — Я… я останусь ненадолго, хорошо?       Звучать без знака вопроса. Не дать другого варианта ответа, кроме как согласие. Зная наверняка, что даже без него он не уйдёт. — Хорошо.       Обрываясь. Держа себя руками крепче.       Юнхо выдыхает. Рассматривает эмоции ранее незнакомые. Другие. Правдивые. Секунда, чтобы послать всё ненужное, все сложности характера внутри, сделать ещё один последний шаг и обнять. Просто, не думая об отношениях, что между ними, не думая о том, что он никогда не понимал Ёсана. Не сейчас. Ведь он плачет. — Всё хорошо, Ёсан, — закрывая глаза под содрогания в руках и всё так же помня о сегодняшней дате, как обо всём, что никогда не старался запомнить. — У тебя всё будет хорошо… Считай это моим пожеланием на день рождения.       До сдавленного хриплого в грудь. Сжимая чёрную футболку пальцами. Ёсан никогда не чувствовал себя лучше, чем сейчас — уязвлённо и нереально открыто перед человеком, которому, чёрт знает зачем, оказалось не всё равно. Может ли это значить, что и у него есть шанс быть лучше?       Дыша на всхлипах в крепком сцеплении рук, он теперь отчаянно хочет верить в это.