Cabane dans la forêt sombre

Паника накрывает юношу с головой, звуковые галлюцинации не заставляют себя ждать, принуждая бояться любого несуществующего шороха и треска, которые с каждой секундой приближаются. Адреналин выплескивается в кровь, а сердце наровит выскочить из груди. Сдерживая рвотные позывы от страха, парень бежит, сломя голову и обдирая открытые голени ветками, что обвалились; будто лес старается сбить с ног мальчишку и утащить цепкими когтями под землю, что бы позже похоронить заживо, стирая все воспоминания о том из истории человечества. Обиды забываются, сердце больше не колит от боли, в голове лишь страх за собственную жизнь. Мысли мелькают, одна за одной.

«Я умру, меня растерзают волки»

«Зачем я вообще убежал?!»

«Если вернусь домой живым, буду ценить каждую секунду»

«Боже…если ты есть, спаси, умоляю.»

Рычание. Хруст. Стук сердца. Один из волков настигает Чона и валит на сырую землю, покрытую листьями и сухими палками, что больно впиваются в спину, оставляя царапины. Лапы крупного хищника располагаются по обе стороны от головы, перекрывая пути отступления. Животное скалится, раскрывая огромную пасть и тянется ближе, приближаясь к шее, где так маняще пульсирует артерия с горячей и сладкой кровью. Но зверь останавливается и отступает, окутанный ужаснейшим страхом. Покорно преклоняет голову перед мальчишкой, и останавливает своих сородичей предупредительным рыком. Целая стая скулит и отступает назад, скрываясь от потенциальной добычи; парень же, наивно и глупо, вправду благодарит Господа, за щедрость того и вновь поднимается на ноги, убегая прочь от возможного места своей смерти. Выбегая на более менее освещённое луной место, он замечает дряхлую лочужку и наплевав на кричащую об опасности интуицию, несётся к ней. Домик слегка завален на бок, погружаясь в землю, дверь с железным кольцом плохо поддается, но оставшийся в крови адреналин делает свое дело, прибавляя сил. Скрежет, кажется, разносится по всей округе, а вороны, ютившиеся на крыше, взмывают вверх, возмущённо крича на человека, что посмел нарушить их сон. Внутри темно, хоть глаз выколи, фанарик недостаточно яркий, что бы осветить хотя бы часть комнаты, поэтому приходится светить на пол, под собой, дабы не наткнуться на что-нибудь, сломав ненароком ноги. Всё вокруг настолько старо, что кажется, если прикоснуться, оно рассыпется и развеется от лёгкого дуновения ветра. В углу на столе чудом сохранившиеся, но сильно пожелтевшие листы, так же перо и давно засохшие, разлившеися на прогнивающей древесине стола чернила. Взгляд цепляется за кожанный переплет дневника, украшенный неизвестными мальчишке символами, которые на знающего человека навели бы ужас, а младшего заставили заинтересоваться, буквально умоляя взять дневник в руки, забрать себе, укрыть от мира. И парень не сопротивляется; дневник благополучно оказывается в портфеле, а в животе неприятно урчит, рука жжёт вместе со спиной и ладыжками, которые были ранены в следствии погони. Становится спокойнее, словно лес уже не пытается изуродовать его тело, а защищает от вселенского зла, скрывая в своих дебрях. Гук достает пару бутербродов, перекусывая и запивая водой. А все оказывается не так плохо, обида больше не царапает душу, дышится без кома в горле так спокойно и легко, запах леса приятно щекочет нос, а глаза закрываются сами по себе. Мальчик скатывается по стене вниз и засыпает, проваливаясь в царство Морфея. Свет фонаря прямо в глаза и шум, кажется, целой толпы заставляет поморщиться и неохотно отмахнуться от назойливых возгласов. — Чонгук! — Мальчик, ты где?! — Чон Чонгук! Крики не заканчивались, а кто-то из поисковой группы додумывается зайти внутрь развалин, что раньше были домом. Мужчина быстро находит глазами Гука и подбегает к тому, проверяя, в сознании мальчик и жив ли вообще. Когда Чон все же открывает глаза и испуганно глядит на знакомое лицо, не понимая практически ничего, огромный груз будто испаряетс, а мужчина облегчённо выдыхает, прижимая паренька к груди. Дядя Ким всегда очень трепетно относился к сыну своего друга, считая того почти племянником, души в мальчике не чаял, и потому, не накидывается сейчас с грозными обвинениями, а успокаивает и без того напуганного ребенка. — Извините, дядя Намджун, я не хотел, что бы вы переживали, сам не знаю, что на меня нашло… Отец тоже здесь, да?.. — голос слегка ломается, а страх накатывает волной, от осознания собственных действий. Он сбежал из дома, заставив всех волноваться, а самое главное, вероятнее всего, разозлив отца. — Гуки, не бойся, мы все так переживали, пойдем домой, ты замёрз и весь в синяках, пошли — старший поднимается, помогая встать и парню, выводя того из заброшенного дома. Поисковая группа радуется, подходя к мальчику. Кто то накидывает на него плед, а кто то даёт кружку горячего чая, принесенного в термосе. Сам же юноша нервно выискивает взглядом того, чьего гнева боится он больше всего и находит. Глаза родителя непередают каких либо эмоций, что заставляет поежится. Чон старший подходит к сыну и даже не прикосается, что бы обнять, просто тихо шепчет, заставляя читать по губам. — От тебя, сын, я такого не ожидал. Вот он, пик, который заставляет Чонгука опустить глаза, что за мгновение наполнились слезами и дрожащими руками, сильнее натянуть на себя плед, пытаясь скрыться от липкого и отвратительного чувства вины, хотя терзать себя ему не за что, но вызвать разочарование родителя — это то, что заставляет ненавидеть себя, обвиняя во всех людских грехах. Начался ливень. Погода будто чувствует настроение парня и соответствует ему. Частые капли разбиваются о стекла машины; Гук вжимается в сидение, не желая смотреть ни на отца, ни на его друга. Хочется сбежать снова, но уже так, что бы его никогда не нашли. Глаза, будто под тяжестью произошедшего, закрываются сами собой. Последнее, что слышит Чонгук — разговор Намджуна и Джевона о произошедшем: — Не будь с ним так строг, Дже. Признаться честно, ты сам накосячил не мало, мальчишка рассчитывал на тебя, в который раз. — Не смей защищать его, в чем здесь моя вина? Ему стоило войти в положение, а не поступать, как маленький ребенок. — Чон старший руль сильнее сжимает и хмурится, но от дороги не отрывается, хотя очень хотелось метнуть злостный взгляд в сторону друга. — С тобой бесполезно разговаривать, ты, упертый баран. Он и есть ребёнок, как ты не поймёшь, дурень. — Ким поворачивается к мальчику на заднем сидении и озадаченно вздыхает. Ему явно придется тяжело, дураку понятно. На этом их разговор заканчивается, как и доверие Чонгука к своему отцу. Начинается новая история его жизни, в которой он — единственный человек, которому довериться будет не так болезненно, как остальным.