Солнце

Время, проводимое в этом скрытом от посторонних глаз домике шло непонятным ходом. Итэру было непривычно видеть смену дня и ночи. Совершенно странно было понимать, что сейчас вечер или утро, знать, что прошел уже день, а за ним и второй, и третий… После стольких недель заточения в подвале, это ощущалось странно настолько, что даже вызывало тревогу. Ему не нужно это. Его часы — это моменты, а полдень или полночь — приход и уход Тартальи. А он сейчас все время был рядом. И это было…в чем-то даже очень романтично. Мужчина действительно старался не отходить и на шаг. Итэр это очень ценил. Мало того, что это помогало бороться с тем иррациональным страхом, возникшим после того неприятного случая, так и те мысли, которые тревожили его так долго, наконец, начали отступать. Тарталья здесь. Он рядом. Улыбается ему, расчесывает, гладит, принимает ванну вместе. Готовит и убирает, выводит на улицу подышать свежим воздухом. Юноша уже не замечает, насколько сильно зависим от него. Не понимает, как раньше, что Тарталья делает буквально все, не оставляя ему и капли самостоятельности. Делает его неприспособленным к внешнему миру. Это проходит мимо. Гораздо важнее для Итэра — ощутить мягкие поглаживания по голове, почувствовать, как крепкие руки прижимают его к себе и услышать сердцебиение, ставшее столь необходимым и родным. А Тарталья от их союза пребывал в блаженном состоянии. Ему было столь легко и радостно, что все тяготы мира отошли на второй план. Конечно, главным его желанием было попасть в день сурка, где никто бы уже не помешал им быть вместе. Но дни неумолимо текли и осознание того, что скоро придется влиться в работу неприятно били по голове. Да и провиант все же заканчивался, потому несколько раз ему приходилось уходить. Это давалось тяжело им обоим. Итэр не хотел отпускать, а Тарталья — оставлять. — Завтра меня не будет в первой половине дня. — с сожалением произносит Тарталья, сам корясь о том, что говорит это. Но выбора у них нет, лишь так можно продлить время, проведённое в этом райском местечке. Итэр тут же замирает. Если до этого он расслабленно лежал на груди Тартальи (пустым взглядом буравя закрытое окно), то после садится, оборачиваясь к нему. Мальчишка судорожно хватает ладони Тартальи, словно боится, что они не сожмут в ответ. Кусает губы, становясь невообразимо маленьким, почти прозрачным. — Я надоел тебе? — срывающимся шёпотом произносит, не имея сил выдавить из себя голос. — Ты хочешь уйти? От меня? — на глаза чуть ли не слезы наворачиваются. Как? Почему?! Почему стоило только довериться, пойти навстречу и Тарталья все же решает оставить его? Уйти? Бросить?.. Оставить умирать одного в этом домике?! Паника застилает глаза, а грудь начала вздыматься часто, ладошки резко ослабевают и падают — они стремятся вцепиться в собственные волосы и сжать золотистые локоны, лишь бы убрать бурю, распирающую грудь. Тарталья сначала мешкается. Он не понимает причину паники и страха, но очень быстро крепко сжимает ладони в своих руках и склоняется, добродушно целуя висок мальчишки. — Глупый. Как ты можешь так думать? Разве я могу бросить тебя? Ты самый дорогой для меня человек. — Итэр метнул недоверчивый взгляд. Он напуган. Он дезориентирован. Последние события очень плохо на него влияют. Так же плохо, как полный отказ от наркотиков. Итэр стал мнительным, недоверчивым. Требовательным. Не так, как избалованные дети, скорее как отчаявшийся человек. Требовал внимание, требовал ласки. И очень боялся этого не получить. Теперь они словно поменялись местами. Итэр почти по пятам ходил за Чайльдом, боясь потерять его из поля зрения. Заглядывал без устали в чужие глаза, подолгу выискивая в них отвращение. Или хотя бы толику скуки. И не находил. Тарталья ликовал. Наконец, Итэр стал именно тем, кем и должен был стать. Зависимым от него. Полностью. Юноша уже мог этого не понимать, тем прелестнее была ситуация. Они оба, они вместе. Два психа, два влюблённых идиота, проводящие свои дни в добровольном заточении. Итэр больше не сбежит. И даже не попытается. Такие его выпады вызывали мягкий смех мужчины. Ведь его солнце, наконец, чувствовало то же самое, что так долго истязало его самого. Теперь же они оба смогут с этим справиться, перебороть накал чувств, накрывающий их с головой. Чайльд нежно гладит побледневшую щеку. Он предпочитает не видеть, каким тусклым стало его солнце и как сильно отличается он от изначальной версии себя. Не замечает, насколько дерганым и нервным был хрупкий стан, насколько стал бояться самого себя. Вдруг сделает что-то не так? Сподвигнет бросить, оставить, убить. Итэр боялся одиночества так, как не боялся никогда в жизни. Больше ему нигде не было места, кроме как рядом с Тартальей. Рядом с человеком, который уничтожил его, собрал осколки и слепил бледную копию. Итэр утыкается носом в грудь Чайльда и всхлипывает. Прижимается к нему крепко, дрожа всем хрупким силуэтом Мужчина, конечно, прижимает его к себе. И улыбается. Он так нужен! Так необходим. И нет для него яда слаще, чем успокоить своего мальчика, тем самым только усугубив все. Поправок к лучшему у них уже не будет. — Не плачь, мой родной. Я ненадолго, обещаю. Разве я не говорил тебе, что всегда буду рядом? — ладонь проводит по узкой спине, Тарталья еле сдерживает смех. Как же он счастлив. Тело его дрожит в унисон с Итэром. — Сейчас я все свое время посвящаю тебе, мой дорогой. Но пойми, я, к огромному сожалению, не смогу так делать всегда. — улыбка сходит с его лица. В глазах подсвечивается дикий огонёк. Но он его прячет, потираясь носом о нежную макушку. — Еще столько дел нужно переделать. К тому же, нам ведь нужно на что-то жить, да? Я хочу давать тебе самое лучшее. — он берет подбородок Итэра, смотря прямо в испуганные глаза, полные сожаления. Он опять накручивает себя. Может вернуть маленькую дозу? Тарталья в замешательстве. Нет, ему, определённо, очень нравится волнение Итэра, обращенное к нему. Но почему он никак не поверит? Не поймёт, что дороже него никого в этом мире для мужчины нет? Это было загадкой, на которой у него не было ответа и которая встала стеной между ними. Тарталья осторожно убирает слезу мальчишки и улыбается слабо. Возможно, им просто нужно время. Сейчас все быстро меняется, не удивительно, что его мальчик сконфужен и растерян. На следующий день мужчина ушел. Он попрощался с Итэром, поцеловал его в висок и пообещал вернуться как можно быстрее. И ему ничего не оставалось, кроме как ждать. Мальчишка подошел к стеклянной двери и робко отодвинул штору, завороженно смотря на раскинувшийся перед ним рассветным туманом лес. Ему все еще было непривычно видеть хоть что-то, кроме серых стен. Но Тартальи сейчас рядом нет. Он не наругает, не расстроится. Не разочаруется. Итэр осторожно отодвигает дверь в сторону и идет вперед, босиком по мху, прямо в неизвестность леса, пока цепь от ошейника не брякает, сигнализируя о конце ее длины. Дальше идти нельзя. Но юноше очень и очень хочется. Кажется, что там, в темноте леса, в тесноте его деревьев, он, наконец, будет в безопасности. Стволы — как решётки, мох — как холодный камень. Сложно было, да и Итэр так и не смог признать себе, что стал зависим. Не только от Тартальи. От тёмного узкого пространства, от цепей, гораздо крепче сдавливающих его, чем жалкий ошейник. Ведь если цепей много, значит его боятся потерять. А сейчас? Сейчас сломай только одно, сдерни ошейник и все. Он свободен и может идти на все четыре стороны. Итэр боялся, что его так легко забрать. Ему не хотелось быть настолько свободным. Не хотелось иметь возможность вот так выходить на улицу, вот так вот сидеть, смотря вглубь леса. Почему его не могут просто запереть?! Чтобы он всегда знал, как сильно Тарталья о нем беспокоится, чтобы чувствовал его рвение защитить. Пальцы юноши проводят по ошейнику и он крепко сжимает его, дрожа всем телом. Разве можно вот так отпускать, после того, когда так сильно привязал к себе? Это нечестно.

***

Итэр буквально бежал ко мне, когда я приехал из города. Как воробушек, он влетел в мои объятия и крепко прижался, шепча что-то совершенно неважное, но при этом дико желанное мной. Осторожно поднимаю его лицо за подбородок, целую нежно, обводя пальцем впалую щеку. Мой мальчик стал совсем ручной. Но боги, как же тяжело видеть одну лишь жалкую цепь. Долго ли я выдержу, чтобы не сорваться и за какую-то мелочь не запереть его навеки? Это было бы несправедливо. Итэр ластится ко мне, как котенок к хозяину, запрыгивает на меня, трогательно обхватывая ногами торс. Обнимает за шею и целует, так пьяно, так…отчаянно. И я ощущаю это. Ты ведь делаешь это не потому что хочешь, а потому что боишься. Боишься, что опять уйду? — Итэр… — сквозь поцелуй шепчу, а после отстраняю лицо, прижимаясь лбом ко лбу, поддерживая мальчишку, что обнимал меня всем телом. Какой же он милый. Самоотверженный. Но я сам виноват, что он так думает. Что хочет отдать себя, лишь бы я его не оставил. Крепче прижимаю к себе, поглаживая по золотистым волосам. — Я не отдам тебя никому. Моя слабость, мое солнце. Мой прекрасный Итэр. В следующий раз я хочу это сделать тогда, когда ты захочешь. Не перешагивай себя больше. Я дождусь, пока ты будешь готов. — трусь головой о волосы ярче золота, глажу узкую спину, медленно шагая к кровати, чтобы осторожно усадить. Итэр лишь молчит, но я чувствую — его губы начинает покрывать улыбка. А значит, последний шаг к нашим отношениям был сделан. Скоро…все будет как надо и никто, даже боги, не смогут нам более помешать. Никогда. И Итэр, что так осторожно устроился на моих коленях, просто тихо сидя в моих объятиях, был самым большим подтверждением.

***

Последние пару дней Итэр совсем притих. Это слишком уж совпало с моим последним походом в город. Мой мальчик все чаще смотрел в большое окно, да и я видел, как он сидел на улице, когда пришел раньше его ожиданий. Каким же казался он мне беззащитным и одиноким — его пальцы слабо поглаживали ошейник. Мне казалось, что он хочет от него избавиться. Что все же проснулась в нем воля сбежать, что стоит лишь ослабить бдительность и эта прекрасная птица упорхнет прямо из моих рук, оставляя пепел, что раньше был моим сердцем. Но мальчик мой молчал. Не просил отпустить. Все с тем же рвением тянулся до ласки, все так же отчаянно желал ощутить мое присутствие рядом. Буквально прыгал в мои объятия, без упрёков принимал подготовленную мной одежду. А я, словно слуга молодого господина, с повышенной осторожностью одевал его, следя, чтобы не было ни единого изъяна. Казалось, сегодняшнее купание стало для Итэра пиком. Как и пытался делать это все время здесь, я нехотя снимаю ошейник. Мне почти невыносимо, когда его ничего не сковывает. Он может убежать. Его могут у меня забрать. Но я терплю, моему мальчику нужно ощущение свободы, я ведь доверяю ему. Проблема вовсе не в нем. А во мне. Это я боюсь его потерять, я боюсь, что без цепей любая собака может его просто взять за руку и увести. Что он сам, без цепей, вдруг поймёт, что я ему не нужен, и уйдет. Просто исчезнет, ускользнет из моих рук, как золотая рыбка в воде. Скрип моих пальцев было слышно на всю комнату, но мое солнце слишком погружено в себя и, почему-то, невидящим взглядом сверлит ошейник. — Не бойся, я пока его уберу… — Верни. Сказать, что я удивился, это ничего не сказать. Новым взглядом я взглянул на своего мальчика, даже как-то глупо моргая. Тот смотрел на меня исподлобья и сверлил своими прекрасными глазками. Губы сомкнул. Так серьёзен, так…расстроен? И голос его, пусть и дрогнул, а все же сочился уверенностью. Нет-нет, это слуховые галлюцинации? Я опять себе сейчас что-то надумаю, а мой мальчик расстроится. Я ведь обещал ему, а обещания нельзя… — Тарталья, верни! Пожалуйста! — на его глаза навернулись слезы. Я почти сразу оказываюсь так рядом, как это возможно, нежно сжимая его руку. — О чем ты, Итэр? Все хорошо, я ведь сам снял — сбивчивый шепот вырывается из губ прежде, чем я сам то осознаю. Мой мальчик сейчас ходит по тонкому льду, мне и так дорого обходится терпение, так и он такими словами срезает его нити… — Нет. Ты не понял. Я хочу обратно! В подвал! В цепи! Я…я ведь тогда тебе был нужен! Ты боялся меня потерять, ты сам об этом говорил! Поэтому…поэтому было много цепей и решётка, и замки… а сейчас?! — кажется, у него начинается истерика, а потому, недолго думая, я сажусь в ванную, сзади, прижимая узкую спину к своей груди. Одна рука держит Итэра за талию, а вторая поглаживает распущенные волосы. Я собирался их мыть. А теперь, сидя в ванной в мокрых штанах, я даже не знал, что делать. Боялся. Очень боялся, что я сам себе это все выдумываю. Я люблю своего мальчика, но разве он…способен понять мои чувства? Эти неправильные, безумные и навязчивые идеи, выполненные на нем по моей глупой прихоти? Я не хочу, чтобы он меня ненавидел. Не хочу, не хочу, не… — Сейчас я не нужен тебе? Ты…оставляешь меня из жалости? — нет, такого бы я выдумать не смог. Итэр слишком для меня дорог. Губы мягко касаются макушки. Нужно дать ему выговориться, лишь тогда я пойму, в чем таится проблема, главный подвох… — Я ведь…даже на улицу выйти могу. Сам. — он закрывает ладонями глаза. — Пусть там и лес, пусть мы далеко от города, но если кто-то придет? Без решёток…что меня спасет от тех страшных людей? А если тебя не будет рядом? Что… что мне тогда делать? Что мне… поможет? Я слушал его дрожащий голос. Чувствовал, как он сжимается в моих руках, ища защиты, ища поддержки, беспрекословно мной ему отданные. И не мог поверить. Он…правда это понял. Мой мальчик. Понял. Понял то, что я так давно пытался ему донести. Он понял. Он понял меня! — Малыш…ты…ты меня понял…ты… — утыкаясь ему в затылок, я и сам начинаю плакать. Кажется, он ошеломленно замер в моих руках, но это не страшно. Еще крепче прижимаю его тело к себе, потираясь щекой о нежные волосы. Лишь боги знают, как я счастлив! Улыбка, безумная, страшная для многих, покрывает мои губы, но это уже не важно! Ведь Итэр все осознал! Правда осознал…

***

— Мой мальчик! Ты не представляешь, но я тоже! Я очень хотел тебя сковать, мне невыносимо больно смотреть на тебя, видеть, что нет ничего, что скрывало бы тебя, что защищало бы… — пальцы до боли впиваются в нежные бока, но Итэр лишь поддерживает это, оборачиваясь полубоком и крепко обнимая Тарталью за шею, пряча слезы тому в плечо. — Правда? Ты…правда хотел? — Да. Я терпел, потому что ты, мой малыш, мое солнце, мой мальчик, заслужил моего доверия. И я доверяю тебе! Но как же мне страшно, что кто-то…может забрать тебя у меня… — Тарталья приподнимает острый подбородок, смотрит нежным взглядом с искрами безумия. Его улыбка правда бы напугала любого. Но не Итэра. Тот лишь вымученно улыбается в ответ. — А я боялся, что меня заберут от тебя. — произносит и, не выдержав, юноша тянется вперед и впивается настойчиво в чужие губы. Он полностью оборачивается, сжимает крепко в своих руках родное до боли лицо. Теперь…настала его очередь. Итэр кусается. Он кусает губу, проводя за ней следом языком, облизывает подбородок, затравлено смотря в голубые глаза. А мужчина чувствовал себя маслом. Он таял под прикосновениями своего солнца. Его рука крепко сжала ягодицу мальчика, пока тот покрывал укусами шею, а вторая рука гладила его позвоночник, вызывая дрожь по всему телу. — Я люблю тебя, Итэр. Ты только мой. Юноша смотрит на него снизу вверх, с силой кусая кожу, оставляя кровавые дорожки и засос. А Тарталья откидывается в ванной, получая экстаз только от инициативы своего любимого. — Я только твой. — мальчишка сжимает каменный стояк мужчины, проводя по нему сверху вниз несколько раз. — И не смей меня никому отдавать. Никому! Тарталья пьяно целует свое ослепительное солнце, руки разводят выпяченные ягодицы. Сейчас, именно сейчас Чайльд как никогда был уверен, что все именно так, как должно быть. И Итэр сам этого хочет, они оба сгорают от возбуждения. Пока мальчишка неумело дрочит ему, Тарталья по хозяйски растягивает его выученными наизусть движениями. Он знает каждую его эрогенную зону, знает, что облизнуть и куда надавить, чтобы сделать ему хорошо. И мужчина делает. Позволяя Итэру самому задавать темп, он лишь жадно целует его туда, куда дотягивался и трогает везде, где получалось. Вода плескалась в ванной, но они оба попросту не обращали на нее внимания, не до этого им было. Хотя Чальйд все же слизывал крупные капли с мальчишеской груди, пока Итэр стонал от пальцев, что знали его, как облупленного. Юноша несмело расставил ноги. Он неумел и неуверен, а потому, опустив руки на грудь Тартальи, он смотрит на него с немой просьбой помочь. И отказать ему было невозможно. Чайльд крепко прижимает его к себе, раздвигает бедра и медленно, ласково облизывая ушко, насаживает на себя, с особым удовольствием вслушиваясь в нежные стоны. На сей раз Итэр даже не пытается сдержаться. Ведь именно такова плата за безопасность. Он упирается ладошками в грудь и, с помощью мужчины, начинает медленно двигаться. Теперь уже они оба пьяно целуют друг друга, забываясь в экстазе, роняя воду из ванной на пол, оставляя новые следы и создавая союз, крепче, чем у любых нормальных людей. Тарталья роняет слезы радости, Итэр тоже плачет, то ли от удовольствия, то ли от счастья, то ли от того, что окончательно потерял себя и сломался. Финал вышел ярче любого фейерверка, Тарталья даже не думал выходить из тёплого тела, он лишь прижал его крепче к себе, пока они оба пытались отдышаться. Итэр устало положил голову на крепкое плечо, чуть закрывая глаза. — Мы будем вместе… — Тарталья тянется за поцелуем, нежно сминая губы Итэра. — Всегда. — Всегда. — повторяет юноша, роняя горячие слезы, вызванные чем-то невероятно тоскливым, вырвавшимся изнутри и поглощенным заживо растекающимся счастьем и удовлетворённостью.

***

Слова Итэра стали последней каплей. Не прошло и пары дней, как Тарталья навсегда увез их из домика в лесу. Теперь они оба знали, чего хотели, оба определились в своих желаниях. И, какая неожиданность, у Чайльда как раз был готовый вариант именно на это развитие событий. На самом деле, они бы пришли к этому в любом случае. Но мужчина был рад, что Итэр сам этого попросил. Он вновь его усыпил, нежно укладывая в сумку. Вновь унес, неизвестно куда. И Итэр теперь никогда не узнает, ни в каком он городе, ни вообще где он. Юноша очнулся на мягкой кровати. Это сначала напрягло, но стоило сесть и он услышал родной лязг цепей. Это прозвучало отовсюду. Руки и ноги были в цепях. Тонких, едва ощутимых, но прочных. Итэр понимал это по многим признакам. Под цепями, на коже, были тугие бинты, призванные минимизировать урон от металла и это заставило Итэра улыбнуться. Пусть Тартальи рядом не было, но он стойко ощущал его присутствие. Свесив ноги с кровати, он понял, как работает эта система. Лесы. Везде были металлические пути, по которым, как маленькие поезда, передвигались основания цепей. Две на потолке и две на полу. Для рук и для ног. От шеи цепи не шло, но ошейник приятно сдавливал кожу. Итэр все же не сдержался и осторожно погладил сначала металл цепей, а потом и мягкую кожу ошейника, туго сдавившего шею. Блаженная улыбка покрыла лицо. Комната выглядела очень уютно. Цветы, книжные шкафы, стол со стульями, кровать. Даже телевизор, до которого ему никак не дотянуться. И это радовало, хотя под коркой сознания было очень странное чувство беспокойства. Итэр его отметал. Улыбка блуждала на лице, пока он не увидел шторы. И даже смог к ним подойти. Но, отдернув их от окна, юноша облегчённо выдохнул. За окнами виднелся очень высокий этаж. Да и в них не было ручек, никак не открыть, по крайней мере он не умел. Послышался стук и Итэр, позвякивая цепями, побежал на звук, буквально врезаясь в счастливого Тарталью. Потому что лесы резко затормозили на выходе из комнаты, заставляя его споткнуться. — Опа. Тебе следует быть осторожнее, солнце. Пока что выход из комнаты заблокирован — словив свое сокровище, Тарталья крепко прижимает его к себе, нежно целуя в лоб. — Из комнаты? А здесь есть еще? — мальчик оглядывается и даже присвистывает. И впрямь. На выходе виднелась большая просторная кухня, совмещенная с гостиной. И оттуда выходил просто прекрасный вид на город, который Итэр никогда не видел. Внизу сновали машины и люди, все вокруг шевелилось, но…ему было все равно. Оттуда его никто не увидит, да и он сам не сможет уйти. Все как нужно. Как он хотел. Почему же тогда сердце сжимается? — Лесы туда пока закрыты, но я могу открывать их пультом. Пока тебе идти туда без надобности, поэтому оставим все так. Итэр успел увидеть железную дверь, которую скрывала вполне обычная входная. И это тоже его сильно успокоило, хотя ноги подкосились от ужаса. Словив его на руки, Тарталья нежно прижал его к себе, усаживая на предплечье. — Как тебе твоя новая комната, любимый? Нравится? — Тарталья счастлив. Он готов кружить свое сокровище по комнате, насколько то позволяли цепи. Но сдерживался, вместо этого улыбаясь до ушей. — Да. Мне очень нравится. — Итэр тоже улыбается. Обнимает любимого за шею, целует его крепко, не смея отвести взгляд. — Тогда…добро пожаловать домой, Итэр! Смотря друг на друга, они оба понимают, что нашли свое счастье. Все закончилось. Так, как хотел Тарталья. И лишь Итэр бросил свой взгляд в окно, словно ожидая увидеть там…хоть кого-то, кто вспомнил бы о нем. Но никому кроме Тартальи он не нужен. А Чайльд… Чайльд теперь очень нужен ему.

***

В тёмной комнате потрескивали горящие экраны мониторов, с разных ракурсов показывая одно и то же помещение. Их было по меньшей мере 12 штук, и каждая из них фиксировала только его. Маленькое солнце. Содержимое этих камер автоматически переходило в смартфон Чайльда, а специальный человек, нанятый им, неотрывно смотрел на них, ища любое, самое маленькое проявление опасности. — Боже, что же за псих — женский голос разрывает тишину. Мужчинам Тарталья не верил. — Ради одного мальчишки так…поднапрячься. Девушка смотрит в камеры, что выходили на улицу, транслируя изображение на экраны, изображающие окна для Итэра. Они имели изогнутый вид, создавая иллюзию объёма, а так как транслировалось все в прямом эфире, не должно было возникнуть и мысли о лжи. Менялось день и ночь, солнце и дождь, но все это было лишь обманкой. Вместо небоскрёба, Итэр находился глубоко под землёй, в чёрной коробке, закрытой Железной дверью. Допуск туда имел только Тарталья, для еды был специальный отсек. И лишь если Тарталья умрёт, туда сможет зайти еще один человек. Итэра никогда не оставят одного, но сейчас… Умирать Чайльд не собирался. Они будут вместе. Навсегда вместе. С его солнцем — Итэром.