Солнце

Успокоить Итэра оказалось куда сложнее, чем мне хотелось бы: хрупкое тело заходилось в неистовой дрожи, он жался ко мне, словно я его единственная надежда, единственный шанс на выживание. Ну, не то чтобы это было неправдой, и все же. Растерянно поглаживая его по голове, я искренне хотел, чтобы этот момент длился вечно, слишком идеальным он был. Все в нем было прекрасно: руки, одна, судорожно сжимающая мою одежду в пальцах, другая все так же закрывающая глаза, голова, крепко уткнувшаяся мне в грудь и не желающая отстраняться. Все его тело льнуло ко мне, как котенок ластится к своему хозяину, вернувшемуся домой. И я бы так и остался сидеть, правда, но нужно было спешить. Из скрытого кармана достаю ампулу, наполняя шприц, но на сей раз мне хочется ему все рассказать. Игла упирается в шею, он испуганно замирает, а я чувствую, как по его телу растекается страх. — Чайльд?.. — беспомощно спрашивает, на что я отвечаю слабым поцелуем в лоб. — Все в порядке. Ты сейчас уснешь, а когда проснешься, я буду рядом. Обещаю. — содержимое шприца растекается по телу. Мой мальчик до последнего закрывал глаза, пока ослабшая рука не упала вдоль тела и, даже так, он все еще жался ко мне. Мое сокровище, какой же ты очаровательно милый. Действовать приходится быстро. Я совру, если скажу, что не был готов к такому событию: у меня было готово все, чтобы сорваться в любой момент и уехать с своим мальчиком из города. Сейчас этот момент настал. Правда, я и не думал, что это будет так. Ошибочно было думать, что я позволю навредить ему. Что позволю рыться в своем доме и брать то, что принадлежит мне. Но они посмели вторгнуться на мою территорию, и, так как мне есть что защищать, приходится уходить. Никакой спешки. На это есть заранее подготовленный план. Быстро выхожу из подвала, взяв заготовленную заранее большую сумку: она была с уплотнённым мягким слоем, я заранее позаботился о том, чтобы ему было комфортно: в машину ему нельзя, будет чрезмерно много вопросов у полиции. И, пусть те ничего не смогут сделать, лишние нервы нам ни к чему. Отцепляю цепи от решеток: честно, в этот момент у меня задрожали руки, но пути назад нет — его обрезали без шанса на отступление. Сковывая руки как можно ближе, сцепляю их с цепями на ногах, после чего осторожно укладываю его в сумку, уложив так, чтобы он не сдавливал цепями конечности. А после закрываю, поджимая губы. Мой мальчик, очевидно, достоин большего, но обстоятельства не терпят отлагательств. Осторожно поднимаю и укладываю на плечо, попутно убирая музыкальную шкатулку в карман. Больше мне здесь ничего не нужно. Документы заранее сложены в этой сумке, а остальное… Остальное не стоит даже внимания. Уложив сумку на заднее сидение, я креплю ее ремнями — мне бы очень не хотелось, чтобы он поранился от моего вождения. Еще раз проверяю, чтобы все было в порядке и, наконец, вздыхаю, нажимая на газ. Нас ждет долгий, очень долгий путь. Интересно, придет ли кто на остатки пепелища? Скоро от этого дома не останется и кирпичика. Надеюсь, все фотографии, распечатанные и с любовью сложенные в альбом, тоже станут кучей пепла. Мы ведь можем сделать новые! А я очень, очень не хочу чтобы кто-то видел его, пусть и на фотографии. В живую ты, конечно, гораздо-гораздо лучше, мой мальчик. Те бездушные картинки не способны передать и доли твоей красоты, на которую теперь только мне позволено любоваться. Сердце делает бешеные кульбиты внутри грудной клетки: если не думать о контексте, это наше первое путешествие вместе. И я все приготовил. Нас ждет замечательный маленький отпуск вдали от любопытных глаз и навязчивых неудачников, с отвратительным желанием разлучить нас. Или насолить мне. Это не важно. Они больше не помешают. Несколько часов в машине тянутся мучительно долго. Мало того, что я не смею останавливаться, дабы не продлевать и на миг неудобство моего мальчика, так я еще и не могу следить за его состоянием. Пусть и знаю, что ближайшее время он не проснётся, а все равно волнуюсь. Вдруг наркотик даст сбой, как это было совсем недавно? Вдруг Итэр проснётся и испугается очень сильно от того, что находится в сумке и едет неизвестно куда. Надумает себе неизвестно чего и накрутит свою больную голову. Я заметил его метания. Мой мальчик сильно переживает. Одна его часть отчаянно хочет верить мне и забыться в нашей любви, а вторая во всем ищет подвох и боится сделать тот самый последний шаг. Он очень боится предательства. И я его не виню. Если даже его самый близкий человек — сестрица близнец, оставила его и ушла в преступность, о каком доверии может идти речь. О, она та еще заноза в заднице. Знает ли твоя дорогая сестричка, что с тобой пытались сделать ее люди? Это вряд ли. Она активна в твоих поисках, мой мальчик. Вот только у нее не выйдет. Я не позволю ее рукам дотронуться до тебя. Даже если ты сам этого хочешь. Солнце уже село, когда мы, наконец, приехали. Вокруг был лес — хвойный и густой, он не пропускал и капли света от фонарей городка, расположенного неподалёку. Ни шума, ни неприятного запаха. Ни посторонних глаз. Мы предоставлены сейчас самим себе, мой дорогой мальчик, тебе определенно понравится! Я знаю это. Потому бережно достаю все еще спящего из машины и заношу внутрь — навстречу нашему отдыху.

***

Итэр проснулся спонтанно. Глаза его открылись так же резко, как он сел в тёплой и мягкой постели. Это был первый звоночек. Там, где он был, матраса не было и, пусть Тарталья компенсировал его одеялом и мягким пледом, сути это не меняло. Сердце пропустило удар. Где он? Где Цепи? Где подвал? Где Тарталья? Однако, стоило только лучше прислушаться к себе, юноша ощутил крепкую руку, лежащую на его животе. Метнув голову в сторону, он видит Чайльда, с заботой и нежностью смотрящего на него. — Доброго утра, солнце — он огладил его лицо, слегка зарываясь кончиками пальцев в волосы. Итэр сразу поддаётся и трется скулой о раскрытую ладонь, поджимая губы. Что происходит? Мужчина привстает и ласково целует его в лоб, а после в висок и во второй, в кончик носа… Но на этом и закончил, с лёгким давлением заставив юношу лечь и крепко обнял, прижимая к себе. Итэр, впрочем, даже не думал сопротивляться, а ткнулся беспомощно в тёплую грудь, слегка подрагивая всем телом. Непривычно. Страшно. Только крепкая рука, поглаживающая его по плечам была гарантом безопасности. Чайльд некоторое время смотрел на свое сокровище, что так мило мялось, боясь задать столь волнующий вопрос. — Все хорошо, мой мальчик. Нам пришлось уехать, но здесь мы в безопасности. Никто тебя не тронет — он ласково водил губами по любимому лицу, изредка целуя. — Можешь считать это маленьким… отдыхом. — пропуская сквозь пальцы распущенные волосы, Чайльд задевает цепь, идущую к шее: тонкий ошейник чуть сдавливал ее, но бинты, обернутые вокруг кожи, сделали его почти незаметным. Юноша, ощутив это, растерянно прислонил к нему пальцы, перебирая чёрный материал в руках, а после как-то потерянно и обиженно посмотрел на Тарталью. Тот только обескуражено улыбнулся, вновь покрывая лицо Итэра лёгкими поцелуями. — Извини. Я по-другому не могу. — искренне произносит, по щенячьи заглядывая в чужие глаза и обхватывая ладони юноши, мягко поглаживая их большими пальцами. Удивительно, насколько чужие руки маленькие и как легко умещаются в его собственных… — Мне и так стоило многих сил ограничиться только…этим… -- бормочет, проводя взглядом по длинной цепи, идущей к кольцу, вмонтированому в стену. Итэр тоже следует его взгляду, но пусть внешне он очень недоволен, но внутри растекается странное и даже безумное чувство. Безопасность. Уверенность. Это ведь совсем не те ощущения, которые следует испытывать, когда ощущаешь цепь на своей шее. Когда человек, изнасиловавший и заперевший тебя, лежит рядом и улыбается, поглаживая нежно. Но Итэр испытывает. Он тает, как мороженое на солнце и попросту не может заставить ни себя противиться происходящему, ни тем более убедить Тарталью прекратить. Тот подается вперед, мягко чмокая юношу в губы, а после садится, запуская руку в собственную растрепанную шевелюру и слегка почесывает ее. Но быстро вновь обращает внимание на растерянного мальчишку и дарит ему самую яркую улыбку, на которую только способен. — У меня, кстати, есть для тебя маленький сюрприз. — улыбка становится даже какой-то озорной. Итэр, наконец, садится, упираясь острыми лопатками в спинку кровати и неотрывно смотрит на Чайльда. Ему, на самом деле, страшно осматривать комнату. Потому что он не привык к ней. Это был не подвал. И решётки не было. Из всего, что окружало его последнее время (а сколько именно?), остались лишь цепи. И, конечно, Тарталья. Тревога заполняла грудную клетку и, не выдержав, мальчишка потянулся рукой к Чайльду, но не осмелился его коснуться. Что-то останавливало. Что-то мерзкое и жгучее, что-то, заставляющее его нервничать, переживать и бояться отказа. Мужчина, к счастью, этот жест заметил и с удовольствием взял нежную ладонь, тут же прислонив ее к губам. — Не бойся. — ласково произносит, потираясь о нее щекой. — Я понимаю, события прошлого дня были весьма…шокирующими. Но я сделаю все, чтобы такого не повторилось — тихо, но серьезно проговаривает, чуть склоняясь к своему солнцу, а затем чмокает его, посмеиваясь с растерянной реакции. — Давай все же покажу сюрприз. Не дождавшись ответа, Чайльд берет Итэра на руки. Тот обнимает его за шею, крепко прижимаясь в ответ. И это для обоих было высшей благодатью. На мальчишке — длинная футболка, его заботливо обмотали одеялом, чтобы ничто не тревожило чувствительную кожу. Они подходят к зашторенному окну, из которого сочатся лучи яркого света и Тарталья нажимает кнопку на пульте, заставляя шторы медленно раскрыться, являя незнающему мальчишке густой новый лес. Оказалось, за тяжёлой тканью скрывались стеклянные двери. Улыбнувшись и подмигнув своему очаровательному и шокированному спутнику, Чайльд открывает двери, удерживая Итэра даже одной рукой. Тот все еще был слишком лёгким. Что удивительно, дверь выходила прямо в лес. На мягкую траву, на густые деревья, окутавшие их многовековым спокойствием. Итэр прижался ощутимо крепче. Это было слишком. Слишком свободно. Не было стен. Не было окон. Он оказался на улице. Нежный ветер провел по его лицу, оставляя шлейф хвойного влажного запаха — недавно прошел дождь. Шелестели ветки, где-то слышалось ненавязчивое пение птиц. Слишком…непривычно. Словно загипнотизированный, он смотрел в самую зелёную глубь, но чем сильнее всматривался, тем крепче жался к своему спутнику. Тарталья не спешил. Дал юноше чуть-чуть привыкнуть. И, лишь когда хватка его рук начала ослабевать, нежно, но неумолимо спустил его босые ноги. Он то проверил все, чтобы даже одна иголочка не коснулась нежных ног. Как оказалось, это была не трава. Итэр все еще жался к Тарталье, но теперь его ноги утопали в мхе. Это было дико. Это было странно. И очень приятно. Лишь поняв, что никакой опасности его не ожидает, он осторожно отпустил руки с чужой шеи, а крепкие руки начали сбавлять свои объятия. Чайльд отступил. Он решил позволить своему мальчику насладиться мнимой свободой. Ошейник все равно не даст ему уйти слишком далеко. И все же наблюдать за ним было забавно — словно птенчик, Итэр осторожно погружал ноги в мох, растерянно, но от того не менее восхищенно наблюдая за лесом. Однако, стоило Чайльду сделать шаг назад, как он судорожно сжал его крепкую руку двумя своими ладошками и испуганно посмотрел в глаза. Это зрелище отразилось мужчине в самое сердце. Он обхватил ладони своими руками и нежно поцеловал Итэра в лоб. — Не бойся. Я рядом. — мягко шепчет и отступает. Юноша не отпускает его до последнего, но и не идет следом. Боится навязаться. Боится, что его сейчас же запрут обратно. Или отпустят вовсе. Болезненный взгляд следит за Чайльдом и весь стан мальчишки меняется: он сжался, скорчился, боясь пошевелить и пальцем, его взгляд цепко держался за чужое тело. Но стоит Тарталье вернуться, как Итэр расцветает, подобно майскому цветку. — Ты просто очарователен — шепчет, целуя висок, как всегда не ожидая ответа. — Не уходи. — произносит резко, вне контекста, когда Чайльд расстилает плед на мох. Он тут же выпрямляется и смотрит на своего мальчика. У того чуть ли не слезы в глазах стояли. Итэр надумал себе, что это конец. Прощальный подарок. И его сейчас убьют, а еще хуже — бросят. — Не оставляй меня, пожалуйста! — он боится. Дрожит. Стоит на месте, истуканом, боясь, что любое его действие спровоцирует Чайльда на ненависть к нему. Но тот лишь твёрдо подходит ближе. Нежно сжимает чужое лицо в ладонях. — Никуда ты от меня не денешься, Итэр. Мой мальчик, почему ты боишься этого? — ласково шепчет, поцелуями забирая чужие слезы. — Напротив, эту неделю я точно посвящу нам с тобой. — с улыбкой произносит, а после осторожно усаживает успокаивающегося юношу на плед, неизменно и сам садясь рядом. Чайльд осторожно прижимает к боку подрагивающее тельце. Ему жаль. Его неосторожность привела к таким глупым мыслям. Наверняка тот мертвый ублюдок успел сказать что-то тупое и мерзкое, а испуганный и растерянный пленник ему поверил. — Как я могу…знать, что это все не игра для тебя? Как мне верить что я… не игрушка. Что ты не выбросишь меня. — сдавленно бормочет, перебирая пальцами, а губа его дрожит так, что слова проглатываются. Чайльд печально вздыхает. — Я не смогу тебе это доказать, пока ты сам мне не поверишь, малыш. — спокойно произносит, нежно поглаживая узкую спину. — Просто знай, это не так. И я не стал бы бежать к тебе через весь город, узнав, что что-то не так, если бы ты не был дорог мне. — шепчет, продолжая гладить. Манипулятивный приём, но что еще можно сделать, чтобы доказать правду? — Я не устану тебе повторять — ты самый дорогой для меня человек. — ласково произносит, уложив щеку на золотую макушку. И Итэр слушает. Он как губка впитывает в себя эти слова, не только успокаиваясь на время. Когда-нибудь все сказанные слова и нежные прикосновения перевесят чаши весов. И больше у него не возникнет сомнений. А пока он жмется к самому дорогому для себя человеку, боясь, что тот в любой момент может его оттолкнуть. Чайльд же еле сдерживался от желания, пронзившего его от вида очаровательной и трогательной привязанности. Это возбуждало хлеще, чем страх, это уж точно. Они сидели еще какое-то время: Тарталья стоически дождался, когда его солнце успокоится. А после целует. Нежно, осторожно зарываясь пальцами в чужие волосы. Итэр замирает. Ему не хочется. Он устал, растерян и очень напуган тем, что случилось вчера. Но и отказать он не смеет. Неуверенно складывает руки на чужие плечи, обхватывая шею. Ему неприятно. Но Тарталья путает покорность с желанием и очень быстро укладывает юношу на плед. Пока один покрывает укусами и засосами тело, второй кусает себя за ногти и впивается руками в плед, чтобы не оттолкнуть. Чтобы Тарталья его не оставил. Пока Чайльд наслаждается, безумным взглядом смотря на любимое тело, и проводит языком по всему, куда только дотянется, Итэр сдерживает слезы и прячет глаза, всхлипывая от отчаяния. Ни предварительные ласки, ни осторожный вход не помогли юноше. Все, что из происходящего показалось ему приятным, так это объятия. Чайльд осторожно переместил его руки к себе на шею и крепко прижал к себе податливое тело, пронзая его мощными толчками. И завершается все фееричным финалом. Так думает Тарталья. Пока горячая сперма пронзает Итэра, тот крепко жмется к нему и прячет глаза в плече мужчины. " Смущается " — Думает Чайльд, пока его плечо намокает от тихих слез. Он счастлив, он еле сдерживает смех, еле сдерживает себя от того, чтобы вскинуть голову. Его грудь горит, его тело — пепел, он слишком близок к своему солнцу, но не собирается останавливаться. " Нужно потерпеть " — эхом проносится в пустой от усталости и нарастающей апатии голове. Но вся меланхоличность уходит, стоит только Тарталье нежно погладить его по затылку и начать шептать глупости. Тогда и вместо горячих слез на лице возникает робкая улыбка. Все хорошо.